Страница 9 из 14
3
До первых петухов оставалось всего ничего. Акулина ворочалась, жалея усталый хребет и затёкшие локти. Признаться честно, она надеялась, что Ксанка явится побыстрее и не заставит её спать на твёрдой лавке до самого утра. Чтобы хоть немного размять кости, приходилось подрываться ещё с позднего вечера, как только соломенные крыши потонули во мгле.
«Ну где ж ты бродышь-то, нечиста? – ругалась Акулина на Ксанку. – Приходы уже, та и пойду домой!»
Эх, сейчас бы на родные полати, на покрывало из козьей шкуры, подаренное когда-то Митькой-куркулём за спасение от упыря, вставшего по осени. Растянуться вширь – и хорошо! Не надо сгибаться и стукаться о твёрдую древесину.
Когда Акулина утратила всякую надежду и мрачно подумала, что Ксанка не явится, за плетнем что-то зашуршало, а затем вой, протяжный, нечеловечий, пронёсся со двора по всей хате, заставляя креститься и Хрыстю, и Андрея, и Катерину, и прочий выводок.
«Явилась! Ото радость да напасть!» – Акулина изо всех сил постаралась не улыбнуться и скрыть облегчение. Теперь всего ничего – прогнать Ксанку и отправиться к себе. Да, страшно, опасно, там ведь и прочие бродят – только целую ночь на спине ещё тяжелее, потом ведь не разогнётся. А завтра – поле, огород ещё…
Акулина сжала покрепче пучок полыни. Пусть попробует сунуться – мигом получит в лицо и как зайдётся в травяной горечи и ужасе! Будет ей праздничек раньше Купалы. Отхлестать бы дурёху осиной и крапивой, чтоб знала, как честной народ пугать!
Никогда раньше Ксанка не пела так ярко и живо, никогда её голос не надрывался от трелей – видать, Лесовик да сестрички научили, больше некому. Хрыстя, не будь дура, уже залепила мальчонкам и мужу уши воском, а сама перекрестилась и села у порога – сторожить и не пускать.
Акулина привстала едва слышно, приоткрыла створку ровно на один палец да быстро-быстро заговорила:
– Где трава росла задом наперёд, где мёртвый с живым за руку ходыл, где вороны по-людски говорять, где жива вода с мёртвой мешаются, там пень из стали, а под ным – твой дом. Вот иды туда, а до живых не лезь!
И сыпанула полынь прямиком в лицо Ксанке. Та отскочила, зашипела, завыла протяжно:
– Агу-у-у! Агу-у-у! Лихо, сестрички, лихо мне! Обидой по живому сердцу пройшлысь, а после не хочуть ни видеть, ни знать, очи воротять, в домах запыраються – как тохда, как тохда!
И бросилась за оплетень, перепрыгнула да побежала по деревне. Акулина невольно перекрестилась, вознося хвалу ночи, что та не позволила увидеть уродливые внутренности. Хватило и бледной тощей руки! Только о чём она говорила? О лихе, об обиде? Уж не обидела ли Хрыстя или Катерина Ксанку? Не ворожбой, не проклятьем – злым словом, суровым взглядом или кривотолками. А вот это она и узнает! Зря, что ли, ворочалась да терпела боль в спине?
– Ну. – Акулина встала и обвела строгим взглядом хату. – Кто Ксанку обидел? Не прыходять мавки к чужим просто так!
Катерина снова кинулась на колени и, плача, принялась кричать:
– Не я! Не я! Землю жевать стану да на кресте клясться!
Хрыстя легонько помотала головой, Андрей лишь почесал затылок и хмыкнул. Радьки помладше пожали плечами, мол, не знаем, о чём ты.
Акулина села на лавку, призадумалась. Ксанку привезли из Красного Гая, соседней деревни. Родни в Терновке у неё не было, кроме Ковалей. Если Радьки ни при чём – значит, спрашивать с них. Только не стала бы Дарья невестку в могилу сводить, а если попыталась, так о том вся Терновка уже говорила бы. Может, Богдан бил? Э, надо бы с ним потолковать, с муженьком ненаглядным!
Нахмурившись, Акулина привстала – и тут как треснуло в хребте! Вот и аукнулась ночка на твёрдом! Придётся теперь заговорённую в полнолунье воду к пояснице прикладывать да крапивой тереться, отгоняя хворобу. Тьфу!
– Ну не вы так не вы, – спокойно сказала она. – Пора мне. Спасибо за кров и пироги. Здоров будьте!
И шагнула в объятья непроглядной ночи, такой, что собственной руки не видать – лишь иди по памяти и не позволяй нечистой силе сбить с дороги, а как встретишь кого – неважно, соседа или попа Михайла, – сразу показывай дулю и крест. Все честные люди нынче спят, себя не помня.
Останавливать Акулину никто не решился.
Много ли мужику надо, чтоб жену побить? В Красном Гаю вон муж жене граблями хребет перебил так, что и тамошняя ведьма, Прасковья Одноглаза, не сдюжила. Проводили молодку к предкам, отпели как надо и позабыли. Хаживала она к нему ночью или нет – Акулина не знала.
Отоспавшись да потрудившись на поле до прихода полудницы, Акулина вернулась за околицу и нос к носу столкнулась с Грицем Ковалем, что шёл из своей кузни ни живой, ни мёртвый – бледный, с потупившимся взором, а руки – руки-то! – прежде крепкие, широкие, вовсе плетьми повисли.
– Здравствуй, Гриц, – тихо бросила ему Акулина и прошла мимо.
Тот судорожно перекрестился и зашептал молитву. Вот ведь до чего нечисть доводит! Оно и ясно, как Божий день: ночами не высыпаешься, а днём надо железо гнуть, пока жена за скотиной смотрит и сорняки из земли выдёргивает.
Следом за ним вился обеспокоенный Богдан, ещё бледнее. Очи совсем запали, обросли синяками, как у последнего пропойцы. Только никакая жалость не царапнула рёбра Акулины – схватила она за шиворот и потащила в сторонку, подальше от люда и от Грица.
– Бил Ксанку? – прошикала тихо-тихо, да так, чтоб наверняка понял: соврёт – себе же хуже сделает. – Гонял по огороду, таскал за косу?
– Ты што, баб Кылыно! – возмутился Богдан. – Жили душа в душу: днём порознь – вечером разом. Я ей калину носыв с листочками, а она… – И тут его лицо сделалось таким мечтательным, таким сияющим, что Акулина невольно поджала губы и разжала свои руки – морщинистые, но цепкие.
– Говорыла, обиду ей в сердце положилы, – сухо произнесла она. – Если не ты, то кто?
– Она вялою стала недавно, – задумчиво заговорил Богдан. – Я ей калину – а она нос воротеть, говорыть до меня, што не надо, не хочется. В церкву на кажную службу ходила, после перестала. А я до ней, а она – от меня!
Страшная мысль пронеслась в голове Акулины да там и затихла.
– Ступай с Богом, – махнула рукой на Богдана, а сама отправилась в хату – на травах гадать да домового спрашивать, может, подскажет чего.
Знамо дело: если девка ходит хмурая, от мужа чурается, как от проклятого, и утопает в молитвах – значит, либо прокляла-таки Прасковья по чужой просьбе, либо полюбила другого и не хочет больше белого света видеть.