Страница 15 из 68
– Ну, то-то же, – сказал он. – Хотя моя родина славится мелодическими голосами, да в семье не без урода! Так когда только лишь он начал заговаривать меня, я вдруг запел во всё горло: он зажал уши и скрылся. Ты тоже изобрети что-нибудь, только помни, что надобно ошеломить его с первого раза, а иначе прощай! погибнешь. После Зуровы сами затеяли было втянуть меня и уговорили пойти прогуляться в Летний сад, вероятно, с намерением увлечь оттуда за город. Дорого стоило им исторгнуть моё согласие; наконец, мы пошли. Я, заметив их враждебный умысел, стал оглядываться, куда бы скрыться, – и что же? колбасная лавка в двух шагах! Думать нечего: они заговорились, а [я] и нырнул в неё. Они никак не догадались, куда я скрылся: осматривались, осматривались, а я поглядываю из окна да помираю со смеху! Вот всё, что могу сообщить тебе о «лихой болести», – больше не спрашивай. Посмотри мне в лицо: видишь, как в нём нарушено спокойствие горестными воспоминаниями и продолжительным рассказом? Постигни же и почти великость жертвы, принесённой дружбе; не тревожь моего покоя и – удались. Эй, Волобоенко! – закричал он своему человеку, – воды! окати мне голову, опусти сторы и не беспокой меня ничем до самого обеда.
Напрасно я пытался сделать ему ещё несколько вопросов: он остался непреклонен и свято хранил упорное молчание.
– Прощай, Никон Устиныч! – Он молча кивнул головой, и мы расстались.
«Кто ж из них болен? – думал я по выходе от него, – верно, Тяжеленко. Что за вздор молол он мне об этих милых, добрых Зуровых? Как я посмеюсь с ними над ленью моего приятеля!»
Погуляв ещё немного, я возвратился к Зуровым, и хотя час обеда приближался, но ни слуги, ни господа не думали об том. Алексей Петрович занимался с старшими детьми приведением в порядок рыболовного снаряда; Марья Александровна что-то писала. Я заглянул в бумагу и прочитал сверху надпись крупными словами: «Реестр серебру, столовому белью и посуде, назначенным на сие лето для загородных прогулок».
«Ого! – подумал я, – да приготовления-то идут не на шутку!»
А ещё подальше Феклуша штопала серые чулки под цвет пыли, тоже для прогулок. Марья Александровна приветствовала меня зевотою.
– Иван Степаныч вас ждёт в бильярдной, – сказала она. – Теперь ещё рано: он просит сыграть с ним партию.
Вереницын встретил меня с тем видом, с каким встречает вас купец в лавке, портной в своей мастерской, то есть с надеждой на добычу. Мы вооружились киями и стали играть. Вдруг во время игры случилось мне взглянуть на него попристальнее: он зевал и с тоскливой миной посматривал на меня.
– Что вы? что вы? – вскричал я, подбежав к нему.
– Ничего, продолжайте играть, – сказал он басом, – сорок семь и тридцать четыре.
– Нет, – отвечал я, – мы доиграем после, а теперь позвольте отдохнуть: я много ходил.
– И прекрасно! сядемте же на диван.
Мы сели. Я положил голову на подушку. Он, приклонясь к моему уху, начал что-то нашёптывать так тихо, что я не мог расслышать ни слова. Мне стало скучно: я задремал.
– Вы спите? – спросил он торопливо.
– Поч… ти… – пробормотал я сквозь сон.
– Ах, не спите, пожалуйста! мне надо поговорить с вами о многом, а я только начинаю.
– Из… ви… ните… не… могу…
Далее не помню, что было: я заснул; только впросонках слышал, как он, уходя, проворчал со вздохом: «Опять неудача! этот заснул, не слушав. Видно, придётся не распространять моего недуга далее, а влачить его целый век одному и ограничиться единственными спутниками, Зуровыми».
Не знаю, долго ли я спал; человек разбудил меня, когда уже все сели за стол.
«Опять неудача, сказал он, – думал я. – Неужели рассказ Тяжеленки справедлив? Бедные Зуровы. А я, стало быть, избавился от дьявольского прельщения благодатным сном!»
За обедом кроме Зуровых была ещё Зинаида с дядею. Сначала разнообразный разговор весело перебегал между собеседниками; но к концу обеда вдруг Алексей Петрович начал неистово зевать, и зевота сообщилась всем, кроме меня.
– А когда за город? – спросил Алексей Петрович, обращаясь к Вереницыну.
– Послезавтра, – отвечал тот.
– Бабушка! – закричал Володя, – какова погода будет послезавтра?
– Облачно, – отвечала старуха.
– Что за беда, что облачно! – сказала Марья Александровна, – хоть бы и дождик, мы всё можем ехать.
– Помилуйте! – воскликнул я, – дождитесь по крайней мере мая: теперь холодно, в поле даже нет травы. Как можно за город в апреле месяце, и с вашим здоровьем!..
– А что ж, разве моё здоровье худо? – прервала она меня. – Я довольно часто бываю здорова: помните, в свои именины, на третий день Рождества, Великим постом три раза чувствовала себя хорошо, – чего ещё хотеть?
– А вы поедете? – спросил у меня Алексей Петрович, – вы дали слово.
– Я готов разделять с вами это удовольствие, – отвечал я, – только не прежде июня месяца, а не беспрестанно и во всякое время, как вы собираетесь. Я не понимаю, как не наскучит быть слишком часто за городом: что там делать?
– Возможно ли! – закричали все хором, – что делать за городом! – И начали.
– Сидеть без шапки на жару и удить рыбу, – вопил неистово Алексей Петрович.
Фёкла:
– Есть масло, сливки, собирать ягоды и грибы.
Зинаида:
– Взирать на лазурь неба, дышать ароматами цветов, глядеться в водный ток, блуждать по злаку полей.
Вереницын:
– Ходить с трубкою даже до усталости, смотреть на всё задумчиво и заглядывать в каждый овраг.
Бабушка:
– Сидеть на траве и жевать изюм.
Старший сын, студент:
– Есть чёрствый хлеб, запивать водой и читать Виргилия и Феокрита.
Володя:
– Лазить по деревьям, доставать гнёзда и вырезывать из сучьев дудки.
Марья Александровна:
– Короче, наслаждаться природою в полном смысле этого слова. За городом воздух чище, цветы ароматней; там грудь колеблется каким-то неведомым восторгом; там небесный свод не отуманен пылью, восходящею тучами от душных городских стен и смрадных улиц; там кровообращение правильнее, мысль свободнее, душа светлее, сердце чище; там человек беседует с природой в её храме, среди полей, познает всё величие…
И пошла! и пошла! О господи! больнёхонько! Вижу, вижу, прав Никон Устиныч – погибшая семья! Я поник головой на грудь и молчал, да и к чему бы послужили противоречия? можно ли бороться одному с толпою?