Страница 7 из 45
— Была у него городская. Три года назад. Какая-то фотографша. Пожила здесь полгода и сбежала. Сказала, что ей скучно, что жизни нет. А Женька-то, дурак, влюбился по уши. Переживал страшно. С тех пор на городских волком смотрит.
Вот оно что. Значит, это не я его раздражаю. Это моя московская прописка.
— А сколько ему лет? – спрашиваю как бы невзначай.
— Тридцать вроде. Или двадцать девять? Не помню. Совсем молодой, а уже такой.. серьезный.
Давлюсь пирогом. Тридцать. Ему тридцать. Он младше меня на пять лет! Пять!
Почему-то эта информация застревает в горле, как пирог. Он выглядит старше – этот взгляд, эта щетина, эти руки, которые явно знают, что такое работа. Но ему всего тридцать. Мальчишка. Почти.
Хотя какое мне дело? Я здесь всего на десять дней. Он меня терпеть не может. Я его тоже. Все просто.
После ухода бабы Зины (два часа расспросов, три пирога и полная биография всех жителей Сосновки) я пытаюсь работать.
Открываю ноутбук. Интернет не загружается. На телефоне ноль палочек. Ноль.
— Ты издеваешься? – говорю я телефону.
Он не отвечает. Вспоминаю, что Степаныч вчера что-то говорил про связь. Где-то тут есть сигнал. Где-то..
Выхожу на улицу, начинаю ходить по участку, подняв телефон над головой. Ноль. Ноль. Одна палочка – нет, опять ноль. Подхожу к забору. К сараю. К колодцу, будь он неладен.
— На кладбище, – говорит голос за спиной.
Снова вздрагиваю. Снова сосед. Он что, следит за мной?!
— Что? – переспрашиваю.
— Связь ловит на кладбище. На холме. Две палочки, иногда три.
Он стоит у своего забора, держит в руках какой-то инструмент и смотрит на меня с привычным выражением «городская дурочка».
— На кладбище, – повторяю. – Вы серьезно?
— Да.
— То есть, чтобы позвонить, мне нужно пойти к мертвым людям.
— Живые здесь не ловят.
Это шутка? Он пошутил? Его лицо абсолютно невозмутимо, но мне кажется – кажется! – что в уголке его рта что-то дернулось.
— Спасибо за информацию, – сухо говорю.
— Не за что.
Он уходит. Опять. Без прощания, без лишних слов, вообще без ничего. Раздражает. Невероятно раздражает. Эта его манера появляться из ниоткуда, бросать одну фразу и исчезать. Эти его взгляды свысока. Это его вечное молчание.
Иду в дом, надеваю все самое теплое, что есть, беру ноутбук и отправляюсь на кладбище. Оно оказывается в десяти минутах ходьбы. Небольшое, огороженное покосившимся штакетником, на холме. Кресты, оградки, искусственные цветы, припорошенные снегом. Тихо. Спокойно.
И правда – две палочки связи.
Стою посреди чужих могил с ноутбуком и пытаюсь отправить письмо Ирке. Наверное, я выгляжу как сумасшедшая. Или как героиня фильма ужасов за минуту до того, как ее съедят зомби.
«Привет из Сосновки, – пишу. – Связь только на кладбище, печка меня ненавидит, сосед смотрит как на врага народа. Экотуризм прекрасен».
Отправить. Подождать. Отправлено. Ирка отвечает почти сразу: «Отлично! Это же материал! Читатели обожают страдания городского человека в деревне! Пиши все!»
Я ненавижу Ирку. Начинаю делать заметки для статьи. Пальцы мерзнут, нос тоже, где-то вдалеке каркает ворона.
— Экотуризм, – бормочу я себе под нос. – Единение с природой. Духовное очищение. Ага. Конечно.
Поднимаю глаза и вижу: по тропинке к кладбищу идет Жека. Рядом с ним трусит та самая коза, которая вчера жевала мой шарф. Он замечает меня, останавливается, смотрит. Я сижу на скамейке у чьей-то могилы с ноутбуком на коленях. Он стоит с козой в пяти метрах от меня. Между нами – кладбищенская тишина и абсурдность ситуации.
— Работаете? – спрашивает он наконец.
— Пытаюсь.
— На кладбище.
— Вы же сами сказали – здесь ловит.
Он качает головой. Не то чтобы осуждающе, скорее.. недоуменно? Проходит мимо, ведя Маруську на веревке. Она поворачивает голову и с интересом смотрит на меня.
— Ваша коза меня преследует, – говорю я ему в спину.
— Она просто любопытная.
— Она чуть не съела мой шарф.
— Она может.
И уходит дальше, лавируя между могилами, куда-то вглубь кладбища. Наверное, к кому-то из своих. Отец, вспоминаю я слова разговорчивой бабы Зины. Умер несколько лет назад. Смотрю ему вслед, потом на ноутбук. Потом снова смотрю на его удаляющуюся спину.
Через десять минут он возвращается. Проходит мимо, не глядя, коза останавливается у моей скамейки и тянется к сумке.
— Маруська, – зовет он, но коза не обращает на него внимания. – Маруська!
Она неохотно трусит за ним. У самой тропинки он оборачивается:
— Пироги бабы Зины в сумке не держите. Съест.
И уходит. Проверяю сумку. Там действительно пирог, завернутый в салфетку. Откуда он знает?!
Вечером я сижу у печи, которую удалось растопить только с третьей попытки. За окном темнота, в животе пироги от бабы Зины, в голове каша.
Итоги дня: я научилась топить печь (почти). Научилась доставать воду из колодца (с посторонней помощью). Написала двести слов для статьи, сидя на кладбище. Узнала, что соседу тридцать лет, его бросила городская девушка, и теперь он ненавидит всех городских.
Ну и замечательно. Взаимно. Я его тоже терпеть не могу. С его молчанием, снисходительностью и дурацкой козой. Открываю блокнот, пишу:
«Второй день в Сосновке. Местный колорит включает в себя: один колодец (враждебный), одну печь (капризную), одного соседа (невыносимого) и одну козу (вороватую). Экотуризм бьет рекорды популярности».
Откладываю блокнот. Смотрю в окно, в соседнем доме горит свет, мимо окна проходит силуэт – высокий, широкоплечий.
Думаю, я уложусь раньше намеченного срока, невыносимо работать в такой обстановке.