Страница 5 из 45
Вздыхаю. Молча снимаю цепочку с ее стороны – она даже возразить не успевает, вхожу в дом. Внутри градусов пять, не больше. Московская стоит посреди комнаты, обнимая себя за плечи, и смотрит на меня с выражением, которое я не могу расшифровать. То ли злость, то ли облегчение, то ли «какого черта вы вломились в мой дом».
— Вы всегда так врываетесь? – спрашивает она.
— Только когда соседи собираются замерзнуть насмерть.
— Я бы не замерзла.
— К утру здесь было бы минус пять. Вы бы не проснулись.
Она молчит, сжимает губы. Прохожу к печке, Михална держала ее в хорошем состоянии, топить легко, если знать как. Заглядываю внутрь, угли еще теплые.
— Дрова принесите, – говорю через плечо. – Из сеней. Березовые, не осиновые.
— А как их отличить?
Господи.
— Березовые – белые с черными полосками. Осиновые – серые. Березовые горят жарче.
Она уходит и возвращается с охапкой дров. Правильных, березовых. Хоть что-то. Развожу огонь молча, она стоит рядом и смотрит. Наконец не выдерживает:
— Вы что, всегда такой разговорчивый?
— Нет. Иногда молчу.
Девушка фыркает. Почти смеется, но сдерживается. Огонь разгорается, показываю ей заслонку – металлическую пластину в трубе, которую надо держать открытой, пока дрова не прогорят до углей.
— Закроете раньше – угорите. Закроете позже – тепло уйдет в трубу. Смотрите на цвет. Когда угли станут серыми с красным, можно закрывать.
Она кивает. Записывает что-то в телефон.
— Спасибо, – говорит наконец. – Правда. Спасибо.
Пожимаю плечами и иду к двери. Уже на пороге оборачиваюсь:
— Завтра Степаныч привезет вашу машину. Я посмотрел, там проблема с генератором, починю послезавтра.
Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже выхожу. Не хочу слышать благодарности. Не хочу видеть эти серые глаза, в которых есть что-то такое, от чего становится не по себе. Не хочу привыкать.
Она уедет через десять дней. Все уезжают.
Дома дядя Митя уже спит и храпит на диване, телевизор бормочет что-то про погоду. Я выключаю его, накрываю дядю одеялом, иду к себе. Маруська лежит на моей кровати. Опять.
— Подвинься, – говорю я ей.
Она не двигается. Ложусь рядом, отодвинув козу к стенке. Она возмущенно блеет, но остается на месте. В окно виден дом Михалны. Теперь из трубы идет дым: ровный, белый, правильный. Значит, с заслонкой разобралась.
Может, не такая уж она и безнадежная. Закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Всего десять дней, надеюсь, до Нового года она свалит.