Утонуть во имя любви

Глава 48

ЭПИЛОГ

Год спустя

Говорят, что весной 1736 года король Тадриус сидел на троне, окутанный тяжелыми тенями тронного зала темного дворца Тидии. Его рука лениво покоилась на подлокотнике, где в тусклом свете поблескивали кольца власти. Рядом с ним стоял капитан стражи Диего Харт — высокий, гордый, с выпяченной грудью, словно он уже выиграл войну, которая еще даже не началась.

Говорят, что весной 1736 года массивные двери этого зала со скрипом отворились, впуская гонца, который ввалился внутрь, дыша часто и прерывисто, словно пробежал по всем коридорам замка.

— Ваше Величество! — выпалил бедняга, переводя взгляд с короля на Диего и нервно кивнув ему. — Капитан.

Холодный взгляд короля сузился, голос превратился в низкий рык:

— С какой стати ты смеешь входить в мое присутствие подобным образом?

Гонец сглотнул, чувствуя сухость в горле:

— Мы получили весть из Даллен, Ваше Величество. — Его голос дрогнул. — Заключенный… сбежал.

— Сын губернатора? Художник? — Король подался вперед, на его лице на мгновение мелькнуло неверие, прежде чем смениться презрением. — Этот грязный пират-предатель?

Гонец потупил взор и быстро кивнул.

На мгновение губы короля тронула усмешка:

— Пусть принц Эдмонд с этим разбирается, это нас больше не касается.

Говорят, что весной 1736 года, после этого разговора, гонец не двинулся с места.

— Что ты всё еще здесь стоишь, мальчишка?! — прогремел голос короля, отражаясь от каменных стен.

Гонец вздрогнул. Дрожащим голосом он произнес:

— Наш последний корабль затонул, Ваше Величество… «Правосудие Короны» на дне морском.

В зале стало холодно, тяжесть этих слов повисла в воздухе, словно смертный приговор.

Костяшки пальцев короля побелели, когда он сжал подлокотники трона. Ярость клокотала под его кожей, медленно разгораясь в нечто куда более опасное.

— Невозможно! — взревел он, поднимаясь на ноги. — Вы, некомпетентные олухи! Кто мог потопить крупнейший корабль королевского флота?!

Говорят, что весной 1736 года, после этого непостижимого осознания, гонец замешкался. Страх сковал его язык, но он заставил себя выдавить слова:

— Тот же корабль, что преследует наш флот уже больше года, Ваше Величество. Тот, которым командует пират, называющий себя капитан Лав.

Говорят, что весной 1736 года, когда король услышал это имя, лицо его стало белее полотна. Впервые за год его сердце дрогнуло. Глаза вспыхнули неукротимой яростью, и из глубины его груди вырвался крик — крик, который, казалось, потряс сами основы океана.

И говорят, что этим криком было имя. Имя, выплюнутое с ядом, эхо его ярости, которое разнеслось далеко за пределы тронного зала, словно все Четыре Королевства Маретиса и даже само море вскоре ощутят гнев его ярости.

Говорят, что весной 1736 года имя, прогремевшее сквозь самые недра земли, было именем мертвеца. Но это было также имя некогда потерянной дочери.

Говорят, что имя, выкрикиваемое весной 1736 года, было Бальбоа.

Говорят, что весной 1736 года это имя прозвучало, и где-то на просторах морей капитан приготовился пустить стрелу.

Но, опять же, так говорили лишь ветры, и лишь волны доносили это до берегов.