Страница 83 из 153
День четвёртый
Тусовочный
Глава 32
Утро после вакханалии
Утро настойчиво заглядывает ярким солнцем в твоё окно. Ты заспанный и злой выходишь из комнаты и застаёшь в гостиной знаменательную картину. Полностью одетые, бодрые, хоть слегка и помятые Дэн, Ленка, Тихоня и Нинка возятся с диваном. Мальчишки с трудом (особенно Тихоня) держат его на весу, а девчонки на четвереньках стараются подставить сломанные ножки на старое место. Кузя пытается играть с девчонками, вцепившись в одну из ножек зубами и грозно рыча.
– Доламываете то, что ночью не смогли? – вежливо интересуешься ты.
– И тебе доброго утра, радушный хозяин, – ожидаемой банальностью отвечает на твоё приветствие Дэн.
Отмахнувшись от него, как от надоедливой мухи, ты идёшь в ванную комнату и там ожесточённо чистишь зубы зелёной мятной пастой, внимательно изучая себя в зеркале. Всё на месте: и природные синяки под глазами, и веснушки, загадившие всё лицо, и ямочка на левой щеке. И вот эта наглая рожа ночью говорила с самим Воннегутом, довольно думаешь ты. Интересно, Мурзилка слышала ваш позорный разговор? Неужели это и взаправду было с тобой? Вот же круть-то какая неимоверная! Только вот никто тебе не поверит.
Ты возвращаешься в гостиную. Рядом с диваном, каким-то чудом снова стоящим на ножках, – твои счастливые друзья, все четыре довольные рожи. Мастера починки мебели, блин. На диване скачет Кузя, машет хвостом.
– Зацени, Энди! – гордо вопит Дэн. – Выглядит как новенький. Даже лучше.
– Главное, чтобы никто до приезда твоих родителей на него не сел, – добавляет Тиша.
И это очень важное дополнение убивает в зачатке твою, чуть было не вылезшую на лицо, радостную улыбку.
– Может, табличку на него повесим «Не садись»? – размышляет Нинка.
– Нет! Нет! Лучше «Не влезай – убьёт!» – блещет юмором Дэн.
И все эти юные подонки задорно и неудержимо ржут. Потому что им очень весело. А тебе не очень. И поэтому ты набираешь побольше воздуха в грудь и произносишь сакраментальное:
– Друзья! С вами, конечно, очень хорошо. Но вечеринка окончена.
И смех как-то сразу прекращается. Что, обиделись? Строгий противный хозяин обломал народу кайф? Вот и ладненько. До свиданья, друзья, до свида-а-нья. Олимпийская сказка, прощай…
– Мог бы и не гнать нас, – стоя в коридоре у входных дверей, говорит тебе Нинка, первой зашнуровавшая кроссовки. – Мне и так уже было на работу пора. А ты всё равно классный! Спасибо тебе за всё. И я тебя обязательно постригу.
Ага, под ананас. Она обнимает тебя за шею и мягко целует в щёку тёплыми губами. Ты краем глаза ловишь ревнивый колкий взгляд Тихони. Вот же втюрился бедолага.
– Мы, между прочим, всё убрали, посуду вымыли. Простыни замочили, – обиженно говорит Ленка.
– Класс. Я видел. Спасибо, что меня не замочили. – Ну ты сегодня жжёшь напалмом, Энди.
Тихоня трясёт твою руку.
– Нет, правда, Энди! Спасибо тебе. Ты настоящий друг. Это было… Это было круто.
Ну хоть кому-то было круто. Ты создан на радость людям, Энди. Как Буратино.
– Рад за тебя, чувак! – неискренне говоришь ты Тихоне.
– Я, кстати, с Кузей погулял, – вырастает за твоей спиной Дэн.
Он, собака такая, никуда уходить не собирается.
– Тебе вообще отдельное спасибо за всё, друг, – ты стараешься вложить в эти слова максимальную дозу яда.
Но у Дэна антидот.
– Всегда готов! – салютует он тебе.
– А тебе куда на работу? – отворачиваешься ты от пионера Дэна к Нинке. – Не на международную АТС?
Ой, что за тупняк. Она же парикмахерша!
– Нет. Но Мурзилке я передам, что ты спросил. Ей будет приятно, – хитро и кокетливо улыбается обезьянка Нинка. – В Первый мед. Я там в морге работаю санитаркой.
Ничего себе. Девка-то с трупаками работает. А ты по её историям наивно решил, что она парикмахерша. А это, значит, у неё такое хобби. На трупах, наверное, стричь тренируется, причёски на них обкатывает. Веселуха! Вот же повезло Тихоне. А ты-то всё думал, чего это она на него запала. А она, оказывается, в принципе тихих любит. Очень тихих.
– В Первом меде? – Ленка застыла в восхищении. – Да ладно! А я туда поступила. На стомат. Так я тебя подвезу. Заодно в деканат за справкой зайду.
– На мотике? Класс! Пошли, Тиша, покурим на улице.
Нинка с Тихоней выходят. Ленка виснет на Дэне. Опять начинается перекачка слюны. Теперь прощальная. Ты уходишь на кухню. Наливаешь себе гриба. Отлично, кстати, кисляк этот бородатый оттягивает с похмелья.
Ленка насосалась и кричит тебе из коридора.
– Пока, поэт! Стихи у тебя классные. И пёсик!
Дэн подхватывает, копируя её голос:
– И диван! Был.
Ленка громко смеётся, фыркая, как лошадь:
– Дурак ты, Ульянов!
Ты пьёшь гриб. Кислый, как твоё настроение. Объект тебе не перезвонила. И трубку не берёт. Ещё этот долбаный диван. Долбаный в прямом смысле, между прочим. Дэн заходит как ни в чём не бывало. По-хозяйски достаёт из холодильника бутылку пива, словно фокусник, лихо открывает её глазницей, наливает себе и тебе. За окном ревёт Ленкин мотик.
– Пока, ребята! Пока, зайчик! – кричат, перекрикивая мотор, девчонки.
Зайчик Дэн лениво машет им рукой в окно. Говорит тебе тёплым дружеским тоном:
– Фу, свалили, слава богу!
Твой лучший на свете друг вернулся, Энди. А ты молчишь. Это просто непереносимо.
– Слушай, ты это, заколебал уже со своим мещанским диваном! – взрывается справедливым гневом Дэн. – Не ссы ты. Ничего тебе родаки не сделают. Главное, не сознаваться. Стой на своём, и всё. Не подходил, не ломал. Просто совпадение. Он такой и был. Никаких пьянок у меня не было. Ничего не знаю. Кто сел, тот и сломал.
Ты долго меришь умника своим самым хлёстким взглядом.
– Не понимаю, как ты так можешь.
– Да я ещё и не так могу, – включается в гляделки Дэн.
Решил, что пришло время разыграть карту обиженного друга.
– Тихоня хоть влюблён по уши. А ты без любви. Не понимаю.
Дэн выдыхает. Ну хоть с дивана соскочили.
– А, так это ты опять о своём. Кто о чём, а вшивый о бане. Ни одного поцелуя без любви, Энди? Да? Знаю я эту хрень. Вот и сиди на жопе ровно и без любви, и без поцелуев. А я, между прочим, всех, кого целую, люблю. Сначала целую, потом люблю. Но искренне и нежно. Как дай им бог любимым быть другим.
– Да пошёл ты, клоун, – говоришь ты довольно беззлобно.