Бездельники

– Хренасе! Ты ж у нас уже рубль сверху взял, усатый! Ещё и набулькать тебе? А может, по шарам набулькать? Я могу.

Есть у Дэна такая неприятная черта. Чем больше он пьёт, тем злее и агрессивнее настроен по отношению к окружающим. Но только не к своим. Ты же, наоборот, обычно всё добрее и милее с каждым стаканом. Вот и сейчас ты уже на полдороге от Толстого к Ганди. Если в тебе никто не разбудит Чарльза Мэнсона.

– Да ладно тебе, – примиряющим тоном гасишь ты злобу Дэна. – Жалко тебе, что ли? У нас же сегодня «Каждый человек» родился! Набулькаем всем. Каждому человеку! Но не тебе, Рецептор. Иди домой, малыш. Тебе уже хватит! Это я тебе как будущий педагог говорю.

Ник спохватывается:

– Точно. Рецептор, иди домой. Хватит уже бухать! Завтра репа, блядь.

Бедный маленький Рецептор возмущён до глубины души. Блаженная улыбка, не сходившая с его лица последние часы, медленно сползает под грязный воротник. Во взгляде сквозит обречённость и угрюмость. Ты уже жалеешь, что решил проявить заботу.

– Антисемиты сраные! – Юный гений резко встаёт с ящика. – Вы только все деньги не пропейте. Я же их на диски давал, а не на бухло.

– Не ссы, чувак. Мы всё помним. – Для убедительности Дэн поднимает указательный палец.

Но Рецептор его уже не видит. Он понуро плетётся прочь от вас. Домой. К маме.

– Обидели парня, – констатирует Толян.

– А что за репа, Ник? У «Тво степс» что – теперь репы каждый день? – удивлённо интересуешься ты.

– Почему у «Тво степс»? – На лице у Ника опять расплывается его фирменная всеобъемлющая лыба. – У «Каждого человека». Я у вас буду петь, так и быть. Рецептор на фоно поиграет. Дэн на гитаре. Ты постучишь. А Больной на басу.

Что за хрень? Он прикалывается? Ты ошеломлён. Сражён простотой и наглостью Ника. Убит наповал. Вот так подарок для Объекта. Серенады голосом Ника?

– Ничёсе поворотик, – выдавливаешь ты. – Знаешь что, Ник? Ваще-то я сам орать собирался. Тексты-то мои. И группа вроде как моя.

Ты выразительно смотришь на Дэна. Тот разводит руки в стороны и отводит взгляд. Типа а что я могу сделать. Начинает оправдываться.

– Так и есть, Энди. И тексты, и группа – всё твоё. Но врубись, чувак, – у Ника идеальный слух. И можно у них на точке тусоваться. Одни плюсы.

Толян, устав ждать, когда вы закончите свои разборки, зубами срывает пластмассовую пробку с бутылки портвейна. Что-то тебе уже не очень хочется бухать с этой компанией.

– И голос у меня, Энди, всяко получше твоего. Чего ты паришься? Я же для твоей группы стараюсь, – приводит, видимо, железобетонный, по его мнению, аргумент Ник.

Неведомая сила зла волной поднимает тебя на ноги. Ты уже готов уйти. Даже убежать. Послать этих предателей на хуй или ещё куда подальше. Нет, но Дэн-то каков гусь. Они уже, похоже, договорились у тебя за спиной. Когда успели-то?

– Да чего тут говорить, Коля. Голос у тебя отличный. Ты у нас соловей не хуже Владимира Семёныча. – Ну что ж. Отлично, блядь. Теперь ещё и едва знакомый тебе синяк будет решать, кому петь в твоей группе. Пиздец – приехали. – Очень я его за это уважаю, пацаны. Давай, что ли, «Фантом», Коляныч.

Ты в злобе ломаешь ногой ящик, на котором только что сидел. Да-а-а, блин. Собрали группу. Дэн отводит глаза. Ник невозмутимо играет и поёт. Но не гопницкий хит всех времён и народов «Фантом» о нелёгкой судьбе американской военщины, а своего любимого Маккартни: «Гоп гей гоп». Момент красивого ухода, к сожалению, потерян. Надо было орать на них и убегать сразу же. А теперь как-то глупо и по-детски всё это будет выглядеть. Тем более что поёт Ник и правда классно. Тебе так не спеть, как ни старайся. Хотя панкуху вроде можно и не петь – ори себе и всё, как Обалделый или Хряк. Можно даже в ноты не попадать.

Толян деловито достаёт из бездонного кармана три мятых сырка «Дружба» и гранёный стакан. Наливает портвейна до края и даёт тебе.

– На-ка, прими лекарство. Сразу полегчает. А-то ты нервный какой-то.

Сладкое пойло всеми своими сахарами и спиртами пытается унять, потушить твои злость и ревность. Но тщетно. Они продолжают тлеть и жечь тебя изнутри. Однако ты никуда не уходишь.

Стакан идёт по кругу, и вот Толян уже откусывает голову следующей бутылке.

– А у вас песни-то свои есть? – интересуется ваш новый вокалист. – Что репетировать-то завтра будем?

Дэн берёт гитару, играет и поёт своим противным гнусавым голосом. Сейчас ты прекрасно слышишь, насколько он плох.

Праздник скоро, город умытенький.

Народ умильно поспешает на митинги.

В стойке «смирно», всему служа примером,

Голосует за мир и за ответные меры.

Выебли Европу

Рейган и Андропов!

Выебли Европу

С двух сторон!

Тех, кого вывел под флагами Андропов,

Всем охуевшим от команд оперов

Каски смертников надеть надо на уши,

Чтоб позабыли, где чужие, а где наши.

Выебли Европу

Рейган и Андропов!

Выебли Европу

С двух сторон!

А на хера нам, на хуя она –

Военная монархия-а-а! Дайте мне повоевать вдоволь.

Я Статую свободы уделаю вд

о

вой.

А если к жене не вернусь кастратом,

Нарожаю кретинов, чтоб не рожать солдат вам!

Толян в полном восторге. Кто ещё тут не верит, что панк-рок народный стиль?

– Ни хера себе! Ну ты дал, сынок! Охуеть не встать. Это же, блядь, чистая антисоветчина! Статья!

А Ник опять улыбается. Как же ты сейчас ненавидишь эту глумливую широченную улыбку!

– Понятно. Нет у вас своих песен. Эту я знаю. Крокодила песня. Очень хорошая.

– Есть у нас песни. Только их доделать надо. Скажи ему, Энди! – вспоминает про тебя подлый предатель.

Ты молчишь. Ник ловко заливает в себя очередной стакан. Интересно, сколько в него может вместиться? Литров двадцать?

– Крокодил крутой. Жалко мы с ним познакомиться как следует не успели. Теперь только через два года. – Ник передаёт стакан коллеге гитаристу.

– Ага. Только не через два, а через четыре. Он придёт, а нас как раз загребут, – вздыхает Дэн.

– А меня в армейку не возьмут, – радуется Ник. – И косить не надо. У меня мама – инвалид. Не дурак, не рахит – просто мама инвалид. Энди, дарю тебе припев.

– Бабе своей подари, – жалко бурчишь ты.

У Ника есть баба. Её зовут Марьяна. Он уже раз десять рассказывал сегодня, как возил её на днях в абортарий. Романтик, блядь. Что ты вообще делаешь здесь с этими козлами, Энди?