Страница 17 из 157
В учительской находились лейтенант Тарасов, политрук Лаптев, сержант Корнеев и писарь. На краю стола лежало наградное представление на Штурмина.
Руденко ещё раз прочитал текст и отложил лист.
— Подробный подсчёт убитых возле амбара в представлении будет не лишним, — сказал капитан. — Мы подтверждаем, что Штурмин обнаружил обходную группу и сорвал захват позиции. Свидетелей достаточно, тела осмотрены, немецкие документы собраны. Нельзя написать, что он уничтожил значительную часть штурмовой группы противника в ближнем бою и тем самым предотвратил прорыв в амбар. Сколько он там зажмурил? Десять? Так и напиши.
Корнеев, стоявший у карты, кивнул.
— Так будет точнее, товарищ капитан. Сивый и Алим видели почти всё, Филя — только часть. Немцы возле стены лежали вперемешку, и теперь уже не разберёшь, кого достала граната, кого наши из амбара, а кого Штурмин ножом, но десятерых-то он точно взял на нож, а сколько ещё положил из автомата.
Лейтенант Тарасов взял со стола копию рапорта.
— Одной рукопашной там дело не ограничивается. Ночной выход, найденный подход, снятые часовые, захват амбара и отражение контратаки — это всё одна задача. К Красной Звезде представление пройдёт, но я бы не удивился, если в дивизии решат повысить награду.
— Пусть повышают, — ответил Руденко. — Моё дело изложить факты без лишней красоты. Есть ещё вопрос с освобождением. Ранение получено в бою, задачу выполнил, представление оформлено. Держать его дальше в штрафной роте оснований нет.
Политрук Лаптев медленно сложил листы.
— Освобождение сомнений не вызывает. Сомнения вызывает сам Штурмин. До высоты он был обычным рядовым, после неё начал действовать как опытный разведчик. Можно списать на контузию изменение поведения, но нельзя списать на неё знания тактики, оружия и рукопашного боя.
Корнеев недовольно поджал губы, однако ответил спокойно:
— Разбираться в этом будет особый отдел. Я могу говорить только о том, что видел сам. Штурмин не пытался подчинить себе отделение, не уговаривал людей нарушать приказы и не строил из себя командира. Когда я отдавал приказ, он выполнял. Когда немцы вышли к глухой стене и ждать было некогда, сделал то, что должен был сделать любой из нас, если бы сумел.
— Любой из нас там бы не справился, — заметил Тарасов. — В этом вся проблема.
Руденко подвинул к себе чистый лист.
— Поэтому и прибудет человек из особого отдела. Первый рапорт уже ушёл в полк, вместе с сообщением о представлении к награде. Завтра Штурмина опросят, после чего документы направят в Наградную комиссию. Я дополнительно укажу, что после выздоровления его целесообразно использовать в разведывательном подразделении. Возвращать такого человека в обычную стрелковую роту — всё равно что забивать микроскопом гвозди.
Писарь принялся переписывать окончательный вариант.
К полудню следующего дня в медсанбат приехал старший лейтенант НКВД Козырев[1].
Он не стал сразу идти к Штурмину. Сначала поговорил с Руденко и Корнеевым, затем отдельно опросил Сивого, Алима и Филю. Интересовали его неслухи и не количество немецких трупов, а последовательность событий: кто предложил разведку, кто выбрал маршрут, кто отдавал приказы, как Штурмин вёл себя до боя и после него, не пытался ли склонять людей к неповиновению.
Лишь закончив со свидетелями, Козырев вошёл в палатку легкораненых.
Штурмин сидел на койке, прислонившись спиной к сложенной шинели. После утренней перевязки плечо болело меньше, температура оставалась нормальной. На табуретке лежали чистая ложка и кружка после завтрака, а сам Алексей аккуратно разминал мышцы и сухожилия руки.
Старший лейтенант поставил возле койки свободный стул, сел и положил планшет на колени.
— Красноармеец Штурмин, я уже ознакомился с рапортом командира роты и поговорил с людьми, находившимися рядом с вами, — начал Козырев. — По бою существенных противоречий нет. Вы действовали против противника, выполняли поставленную задачу и не пытались нарушить управление подразделением. Однако остаётся вопрос о происхождении ваших знаний. До недавнего времени вы ничем не выделялись, а теперь демонстрируете подготовку, которой рядовой стрелок получить не мог.
Штурмин спокойно выслушал его и лишь затем ответил:
— На этот вопрос объяснений не будет, товарищ старший лейтенант. Не потому, что я боюсь допроса или пытаюсь что-то выторговать, а потому, что не вижу смысла обсуждать происхождение моих знаний. Проверяйте всё, что можно проверить: биографию, службу, нахождение на оккупированной территории, возможные связи с немцами, документы, оружие, показания людей. Если найдёте признаки работы на противника, тогда и разговаривать станем иначе. Но рассказывать, откуда я умею делать то, что умею, не собираюсь. Но сразу скажу, что покажу любую щербину на нашей двери в дом, покажу закопанный в саду ножик и книги в школьной библиотеке разрисованные собственноручно.
Козырев не перебивал, хотя выражение его лица стало внимательнее.
— Отказ отвечать сам по себе вызывает подозрения, — произнёс он после короткой паузы. — Особый отдел не может оставить без внимания человека, который внезапно приобрёл навыки подготовленного разведчика. Нам необходимо исключить возможность внедрения.
— Исключайте, — согласился Штурмин. — У вас для этого есть люди и полномочия. Убеждать вас красивыми словами в своей невиновности я не стану. Немецким агентом меня делают не знания, а действия в пользу немцев. Таких действий вы не найдёте, потому что их не было.
Козырев открыл записную книжку и сделал несколько пометок.
— Предположим, проверка ничего не обнаружит. Вопрос о подготовке всё равно останется. Следователь может решить, что вы знаете больше, чем говорите, и продолжить допрос уже другими методами.
Алексей слегка изменил положение, устраивая раненую руку удобнее.
— Допросов я не боюсь. Можете спрашивать несколько часов или несколько суток, возвращаться к одному и тому же, устраивать очные ставки, сверять каждую мелочь, и совершать прочие глупости типа лампы в лицо. Пока вам нужны факты, я буду отвечать. Но если вместо проверки начнут выбивать заранее выбранную версию, получится только потеря времени.
— Почему вы в этом так уверены? — спросил Козырев.