Страница 130 из 157
Дальше находилась небольшая монтажная, где за столом под единственной яркой лампой две женщины просматривали плёнку, задерживая отдельные кадры пальцами в хлопчатых перчатках. На стене висели куски негатива, записи продолжительности сцен и карандашные пометки, в углу топилась печка, но возле окна всё равно лежал тонкий слой инея.
– Вот здесь картина перестаёт быть тем, что мы сняли, и становится тем, что увидит зритель, – объяснил Александров.
Орлова, заглянув через плечо одной из монтажниц, тут же добавила:
– А иногда наоборот. Сняли хорошо, а после монтажа ищешь, куда всё исчезло.
– Любовь Петровна до сих пор не простила мне три секунды из «Цирка», – пояснил режиссёр.
– Четыре с половиной, – поправила она с выражением строгой учительницы.
Алексей не стал вмешиваться в явно давний спор супругов, тем более что его уже заинтересовало соседнее помещение, где звуковики испытывали аппаратуру, собранную из нескольких разных установок. На столах лежали громоздкие ламповые усилители, мотки кабеля, коробки с лампами и разобранный микрофон, а один из инженеров, узнав Цфасмана, сразу принялся объяснять, почему запись оркестра на старой плёнке опять даёт посторонний шум.
Александр Наумович выслушал его с серьёзным видом.
– Если шум попадает в ритм, объявим его ударным инструментом.
Инженер печально покачал головой.
– Так он каждый раз попадает в другое место!
– Тогда это джаз! – Со смехом произнёс музыкант.
В костюмерной пахло тканью, пылью и нафталином. Орлова показала Алексею несколько платьев, подготовленных для «Хозяйки детства», но задерживаться никто не стал: до театра ещё предстояло доехать по вечерней Москве, а времени оставалось немного.
У проходной их ждали две машины. Алексей сел вместе с Людмилой и Цфасманом, Александров с Орловой поехали впереди. На улицах уже темнело, окна домов закрывали светомаскировкой, фонари горели редко, и за стеклом город выглядел гораздо строже, чем днём; несколько раз машину останавливали у постов, документы Александрова узнавали быстро, удостоверение Штурмина читали внимательнее, неизменно задерживая взгляд на Золотой Звезде.
После очередной проверки Людмила оглядела Алексея и заметила:
– Григорий Васильевич после театра хочет увезти всех во Внуково.
Алексей повернулся к ней.
– Об этом он почему‑то забыл мне сообщить.
– Потому что знает: ты сразу начнёшь объяснять про распорядок, разрешение командира и государственные интересы.
– Разрешение у меня до завтра.
– Значит, государственные интересы переживут одну ночь.
Штурмин усмехнулся.
– Возможно, не переживёт майор Тихонов.
– Его тоже приглашали, – сообщила Людмила. – Он отказался но велел вернуть тебя к полудню.
Алексей подозрительно посмотрел на неё.
– Командир именно так и сказал?
– Нет. Он сказал значительно короче и выразительнее. Я перевела на язык, допустимый в приличном обществе.
Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича‑Данченко встретил их прохладой в фойе, толпой у гардероба и смешанным запахом мокрой одежды и недорогой парфюмерии. Зрители не спешили сдавать пальто, потому что в зале оказалось ненамного теплее, чем на улице; многие сидели в верхней одежде, женщины держали на коленях муфты и платки, мужчины перед началом спектакля растирали ладони.
Для Александрова и Орловой оставили несколько мест в директорской ложе, а Алексея посадили между Людмилой и Цфасманом.
Александр Наумович, устраиваясь рядом, наклонился к Штурмину:
– Сделано специально. С одной стороны, у вас будет человек, который знает, что происходит на сцене, с другой – тот, кто будет делать вид, что знает.
– А вы с какой стороны?
Цфасман невозмутимо поправил рукав.
– Я с той, которая потом объяснит, почему оркестр мог сыграть лучше.
Началась увертюра.
«Цыганский барон» не требовал от зрителя настроения, с которым приходилось смотреть военную кинохронику или слушать сводки Совинформбюро. Музыка быстро заполнила зал, люди перестали ёрзать от холода, а довольно скромные декорации уже через несколько минут воспринимались как настоящий двор, усадьба и табор.
Алексей следил не столько за сюжетом, сколько за тем, как сцена организует движение: артисты входили из разных кулис, хор перестраивался почти непрерывно, оркестр подхватывал реплику ещё до того, как она успевала закончиться, и действие не останавливалось всякий раз, когда начинался музыкальный номер. То, о чём он когда‑то говорил Берии в «Арагви», здесь существовало давно и вполне естественно, только было ограничено рампой и размерами сцены.
Людмила несколько раз наклонялась к нему, показывая знакомых артистов, а Цфасман на особенно удачных местах едва заметно двигал пальцами по колену, словно проверял оркестровку на невидимой клавиатуре.
В антракте к Орловой и Александрову сразу подошли знакомые, Алексея представили нескольким артистам театра, и разговор почти сразу перешёл к «Хозяйке детства». Все уже слышали, что Орлова снимается вместе с настоящими воспитанниками детского дома, хотя самого материала ещё никто не видел.
Один из режиссёров театра заметил, что дети способны переиграть любого взрослого, если их не заставлять играть, и Александров с явным удовольствием согласился:
– Сегодня они сначала почти сорвали мне съёмку, а затем сделали дубль лучше, чем я рассчитывал.
Орлова посмотрела на Алексея.
– Потому что у них появился зритель, перед которым они не хотели ошибиться.
Штурмин сделал вид, что всё именно так и задумывалось.
После второго акта зрители аплодировали долго. На несколько минут холод, затемнённые улицы и война совсем недалеко от Москвы перестали занимать всё пространство вокруг; люди стояли возле кресел, вызывали артистов и хлопали до боли в ладонях, не желая расходиться, пока оркестр окончательно не убрал инструменты.
У служебного выхода уже ждали машины.
До Внукова ехали больше часа. За городской чертой дорога стала почти чёрной, снег лежал вдоль обочин неровными серыми полосами, а фары выхватывали из темноты деревья, заборы и редкие встречные грузовики. Александров заранее получил пропуска, поэтому посты задерживали их ненадолго.