Страница 2 из 21
— Убитый – Ни́кки Дайя́ма, обер-офицер Второго элитного полка дворянского охранения его величества Элиаса. Полк более известен под названием «Созвездие самоцветов», — отчеканил, словно на докладе командиру офицер. – Убил я его выстрелом из пистолета на дуэли, что произошла сегодня ночью. Выстрел пришёлся прямо в лоб, и Дайяма скончался на месте.
— Так, — коррехидор потёр левый висок, который явно лидировал по части головной боли, — теперь отставьте этот раздражающе-бравый, военный тон, ибо вы не на плацу, и с чувством, с толком, с расстановкой расскажите, как всё произошло. Постарайтесь не упустить ни одной детали.
Окири пригладил прядь волос, прикрывающую его высокий лоб и заговорил.
— Вообще-то, с Никки мы друзья с самого детства, — он смолк, проглотил комок в горле и добавил, — были. Имения наших родителей граничат, а сами родители приятельствуют. Мы, я и не упомню с каких лет, играли вместе, потом поступили в одно Училище кавалерийских подпрапорщиков и гвардейских юнкеров. Закончили, стали служить в одном полку, только в разных отделениях. Я – в кавалерии, а Никки – в гвардии его величества. Вчера вечером мы оба проводили время в «Золотом эполете», это — офицерский клуб нашего полка. И хочу отметить, время мы там проводили весьма весело. Вы ведь знаете, как проводят досуг артанские офицеры?
— Нет, не знаю, — холодно заметил Вил, — просветите меня.
— Просвещаю, — кивнул его собеседник, — вино, азартные игры, немного продажной любви и, когда всё это вместе. Сели играть в карты по маленькой. У нас там сложилась отличная компания, в которой интерес к самой игре с её возможностями проявить тактическую хитрость, прозорливость, блеснуть феноменальной памятью и умением воспользоваться ошибками и слабостями противника гораздо важнее денежного выигрыша. Мы ведь на службе у Кленовой короны, и жалование наше – дайте боги каждому, поэтому выгода от карточных баталий уходит на второй план.
Он смолк, словно погрузился в воспоминания о минувшем вечере. Коррехидор ждал.
— Вина вчера мы с Никки выпили многовато, — продолжал Окири, — и, что самое обидное, повода-то надираться никакого не было ни у него, ни у меня. Просто взяли и напились. А подвыпивших молодцов на «подвиги» так и тянет. Зацепились языками, слово за слово, и сами не заметили, как шуточные замечания переросли в совсем нешуточные оскорбления, — он покачал головой, словно осуждал сам себя, потом продолжил, — я даже не скажу, какое остроумное (в кавычках) замечание переполнило моё терпение, кровь бросилась мне в голову, и я ударил Никки по лицу. Не то, чтобы прям со всей силы ударил, — уточнил он, — просто от души по роже съездил. Этого он вынести, конечно, не смог, честь офицера – дело не простое, да и удар в лицо – оскорбление не из последних, оно смывается лишь одним образом – кровью!
Окири снова смолк, а коррехидор ждал, он не собирался его прерывать. Пускай сначала изложит всю историю до конца, а вопросы подождут.
Офицер собрался с мыслями и рассказал о том, что сразу после публичной пощёчины последовал вызов.
— Никки перчатку мне прямо в лицо кинул, и для меня ничего не оставалось, как принять вызов. В противном случае пострадала бы уже моя честь, многие приятели, да и просто знакомые, не поняли бы, проглоти я подобное. От меня все отвернулись бы, что обернулось статусом изгоя в собственном полку. Это превратило бы меня в своего рода неприкасаемого: ни общения, ни помощи. За обедом со мной за один стол никто не стал бы садиться. Вызов был принят, и мы на моём магомобиле – щедрый подарок на свадьбу от родни жены, отправились к месту дуэли.
— Комендантская плотина – известное место, — продолжал он после очередной паузы, — для дуэли оно подходит как нельзя лучше: широкая дамба, ездят по ней редко. За ней — мощённая камнем полянка для пикников, окружённая вековыми вётлами, и Священные ворота, они ведут на лестницу и к храму какого-то забытого бога. Я, как человек не особо религиозный, так и не удосужился узнать, какого именно.
— Бога Дождей, — машинально пояснил Вилохэд.
— Возможно, — покладисто согласился Окири, — пускай бога Дождей. Магические фонари горели не все, поэтому было темновато. Условия дуэли мы обговорили самые обычные: стреляемся на двадцати шагах, по пять оставались для каждого, которые надо было сделать после того, как прозвучал сигнал: «Сходитесь!». Стрелять можно было на любом шаге. После того, как прозвучит первый выстрел, двигаться нельзя. В случае, когда промахиваются оба дуэлиста, начинаем заново, — он пожал плечами, как человек, принужденный разъяснять прописные истины, — белые перчатки на земле показали барьер, мы встали на позиции, секундант подал сигнал, и мы начали сходиться. Первый выстрел был моим, ведь вызов был брошен мне. Я шёл медленно. Честное слово, у меня не было и малейшего намерения убивать своего друга, поддавшегося глупому порыву; я последними словами ругал себя за несдержанность и чётко осознавал, что Никки с его упёртостью потребует повторения в случае, если мне вздумается выстрелить в воздух. Выход из ситуации мне виделся только один: лёгкого ранения вполне достаточно, чтобы охладить самую горячую голову. А голова у моего друга была ой, как горяча.
Последовал глубокий вздох, чувствовалось, что офицер приближается к самой тяжёлой части своего повествования и изо всех сил старается оттянуть трагический момент рассказа.
— Если б я только был более трезв! – проговорил он с горечью, — если б только мог предвидеть, к каким ужасным последствиям способно привести столь популярное у нашего поколения молодечество, когда само слово «честь» обретает так много оттенков смысла, что никогда не знаешь, когда преступишь невидимую границу, за которой невинное дружеское подтрунивание может обернуться открытой враждой.
На некрасивом лице поручика отразилась горечь, и он замолчал, словно осознавая важность названной им проблемы.
— Я понял вашу мысль, — кивнул коррехидор, — но сделайте одолжение, оставьте на время в покое недостатки всего вашего поколения и возвратитесь к дуэли.
— Да, да, — торопливо проговорил Окири, — извините меня. Видимо, я помимо своей воли оттягивал переход к самому неприятному моменту: гибели собственного друга от моей же руки. Господин коррехидор, — он поднял на Вилохэда свои глубокие, покрасневшие от бессонной ночи глаза, — я слышал, что вы сами отлично стреляете. Это так?
— Пожалуй, — кивнул Вил, — мне приходилось держать в руках и пистолет, и револьвер.