Страница 35 из 244
…И у Гурова, и у Крячко было устоявшееся правило — не начинать допрос с места в карьер. Разумеется, из этого правила, как и из всех прочих правил, существовали исключения. Здесь многое зависело от личности подозреваемого. На какого-нибудь субъекта, наоборот, правильнее было сразу же вывалить ворох доказательств и аргументированных предположений, и тогда субъект, придавленный этим самым ворохом, начинал, по образному выражению сыщиков, «плыть». То есть сознавался в содеянном. На других подозреваемых наибольшее воздействие оказывал прием, когда им предъявляли доказательства не все сразу, а, так сказать, дозированно. Вначале одно, затем другое и третье… И так далее, пока подозреваемый не выдерживал и не начинал сам рассказывать, в чем он виновен. А бывали и такие личности, которые упирались до последнего, даже если в этом не было никакого смысла. То есть несмотря ни на какие доказательства… Всякое бывало, но все же и Гуров, и Крячко предпочитали вначале присмотреться к подозреваемому, понять его, составить его психологический портрет и уже затем задавать всевозможные вопросы.
Кривов, кажется, не подходил ни под одно из вышеперечисленных определений. Его ввели в кабинет, он уселся на стул и стал смотреть на Гурова и Крячко — без недоумения, без возмущения, без страха, без интереса. Он просто смотрел, и все. И это отчасти выбило Крячко из колеи: он не знал, с чего ему начать разговор. Гуров же, наоборот, казался спокойным и невозмутимым — еще спокойнее и невозмутимее, чем сам Кривов.
— Выйдем-ка пошепчемся, — вполголоса предложил Крячко, обращаясь к Гурову.
Они вышли из кабинета, прикрыв за собой дверь.
— Вот что, — сказал Крячко. — Сдается мне, будет лучше, если ты побеседуешь с этим бритоголовым без меня, один на один. От меня толку будет мало. Чувствую, мы с этим санитаром на разных диапазонах. Пока я настроюсь на его диапазон, пройдет немало времени. Да и настроюсь ли? Лучше я помогу майору. Он допрашивает сразу двоих — хозяев той хаты, где повязали санитара. Хозяина и хозяйку, стало быть. Побеседую с хозяйкой. С дамами я всегда на одном диапазоне, сам знаешь.
— Валяй, — согласился Гуров, улыбаясь.
Крячко ушел, Гуров вернулся в кабинет. Кривов взглянул на него и спросил:
— Значит, будем беседовать один на один? Без вашего темпераментного товарища?
— Будем, — сказал Гуров. — А вы что же, против?
— Тут от меня ничего не зависит, — сказал Кривов.
— Почему же? — спросил Гуров. — В первую очередь именно от вас все и зависит. Я задам вам несколько вопросов, вы правдиво на них ответите… От этого будет зависеть ваша дальнейшая судьба. Все просто…
— Как же, слышал я такие песни! — ухмыльнулся Кривов. — Чистосердечное признание облегчает вину, ну и все такое прочее. Старая песня…
— Судимый, что ли? — спросил Гуров.
— А то вы сами не знаете! — Ухмылка не сходила с губ Кривова.
— Не знаю, — сказал Гуров. — Некогда было выяснять. Да и нездешний я, чтобы всех вас знать наперечет. Из Москвы я.
— Вот как — из Москвы? — Гурову показалось, что голос Кривова едва ощутимо дрогнул. То ли он удивился, то ли испугался — было непонятно. Но такими словами Гуров выбил санитара из его беспристрастной колеи.
— Из Москвы, — подтвердил Гуров. — Из Главного управления уголовного розыска.
— Что же вам не сиделось в Москве? Что, приехали, чтобы полюбоваться видами?
— Так ведь преступление-то какое! — ответил Гуров. — Убийство женщины при отягчающих обстоятельствах! Вот, приехал с другом, чтобы помочь в расследовании.
На это Кривов равнодушно пожал плечами. Слишком равнодушно, подчеркнуто равнодушно, это Гуров заметил, а больше того — почувствовал. Это было напускное, театральное равнодушие, и оно значило многое. Оно значило, что Кривов, сдается, имеет касательство к смерти женщины. Какое именно — это еще предстояло выяснить, но имеет. Переиграл санитар в своем жесте, и это было хорошо, что проиграл. Это давало Гурову надежду.
— Убийство, — повторил он. — Просто-таки зверское убийство…
— А я-то тут при чем? — Кривов еще раз пожал плечами с тем же театральным равнодушием. — Да и не слыхал я ни о каком убийстве…
— Разве я сказал, что ты тут при чем-то?
Гуров сознательно перешел на «ты». Тем самым он давал понять Кривову, что приблизился к нему вплотную, и приблизился потому, что знает, какое отношение он, Кривов, имеет к убийству. Стало быть, всяческие вежливые экивоки и прочее миндальничество откладываем в сторону и будем говорить начистоту и напрямую. С подозреваемыми в убийстве никто не изъясняется на «вы» — таково у сыщиков правило. И Кривов, как человек судимый, должен это правило знать. Ну а коль он его знает, то волей-неволей должен проявить беспокойство. Должен начать метаться, пытаясь определить правильное поведение. А человек, который лихорадочно мечется, поневоле начинает совершать ошибки, потому что он теряет уверенность. Неуверенные — они всегда ошибаются. И дело Гурова — вовремя заметить эти ошибки и сыграть на них.
— Вот видишь, я ничего еще не сказал, а ты уже говоришь, что не имеешь к убийству отношения. А может, мы задержали тебя по какому-то другому поводу? Например, чтобы выяснить, кто ты таков есть. И отчего не стал называть свое настоящее имя при задержании.
— Да знаю я вас! — Кривов раздраженно махнул рукой. — Обязательно попытаетесь повесить на меня то, чего я не делал! Будто в первый раз!..
— Так почему ты пытался скрыть свое имя? — никак не реагируя на реплику Кривова, спросил Гуров. — Ведь установить, кто ты таков есть, — самое простое дело. Пригласим главврача психиатрической лечебницы — разве он не опознает своего санитара?
— Охоты не было с вами связываться, — сказал Кривов. — Вот и решил приврать. А вдруг бы прошел номер…
— Что ты делал в том доме, где тебя задержали?
— Пришел в гости. Или нельзя?
— И почему же ты так задержался в гостях, что даже не вышел на работу?
— Перебрал малость, — усмехнулся Кривов. — Хорошо угостили… Сами понимаете, как являться на работу в таком виде? Вот и задержался.
— В человеческом организме алкоголь сохраняется не меньше десяти дней, — сказал Гуров. — Установлено наукой. Особенно если человек перебрал.
— И что же? — настороженно поинтересовался Кривов, и эта настороженность не ускользнула от Гурова.