Латтанский трон

Слезы хлынули прежде, чем я успела их сдержать. Чего-чего, а смерти ваджа я не ожидала. Это был последний человек, которому сегодня суждено было умереть.

– Нет… нет… – прошептала я.

Крик Джеди.

Я вскочила. Он был окружен. Эклект нападал сбоку. Я бросилась к ним, отбивая мечом удар другого воина. Джеди уже хромал, но продолжал биться.

– Сзади! – крикнула я, и он увернулся от выпада Квинта.

Мы сражались вместе, спина к спине. Я больше не думала. Мои движения были продолжениями ударов Джеди, и наоборот.

Эклект резко развернулся и по голове моего напарника стукнула рукоять его меча. Джеди упал, как кукла, ударившись лицом об пол. Снова кровь.

– Не трогайте его! – закричала я, но в ту же секунду все померкло. Мир провалился в темноту.

Тишина.

– Закроешь глаза – расскажу, – поставила я условие, поглядывая на младшего брата с игривой строгостью. Лоллиан сразу же зажмурился и прижал ладошки к лицу. Кажется, ему стало тяжело дышать, и поэтому он открыл рот.

– Уговорил, – рассмеялась я, осторожно проведя пальцами по его мягким, чуть вьющимся волосам.

Я устроилась поудобнее на краю его постели, прислонившись к изголовью, и начала свой рассказ:

– Она была царицей нового города – Карфагена. Сейчас этот город давно уже принадлежит Латтанской империи, как и вся страна Ханаан… Но тогда все было иначе. Ее звали Дидона, она была дочерью царя Бела. Народ почитал ее за мудрость, за твердость, за верность памяти мужа, которого она поклялась оплакивать до конца своих дней. – Я на секунду замолчала, проверяя, дышит ли Лоллиан. Он лежал неподвижно, только пальчики, которыми он прикрывал глаза, нетерпеливо подрагивали.

– И вот однажды прибыл он, – продолжила я. – Эней, сын богини Венеры, беглец из павшей Трои. Когда Дидона впервые встретила его, она увидела в нем не просто странника. Она увидела в нем свою судьбу. Любовь вошла в ее сердце, как стрела – быстро, остро и навсегда.

Лоллиан чуть вздохнул, но глаз не открыл.

– Они укрылись в пещере во время грозы. Там, под грохот неба, она назвала его своим мужем. Так решили боги, думала она. Но у богов были другие замыслы. Юпитер напомнил Энею: его судьба – не любовь, а Роул. Ему суждено основать новый город, новую империю. Поэтому Эней собрался плыть, но не осмелился сказать царице правду. Дидона узнала обо всем сама. Ее крик, говорят, был слышен даже на Освейских островах. Она умоляла его остаться. Плакала. Проклинала богов, его, себя… А он лишь повторял ей в ответ одно и то же: «Italiam non sponte sequor»

[27]

[Я следую в Италию не по своей воле (лат.).]

.

Когда Эней все же уплыл, оставив ее навсегда, Дидона развела костер, чтобы сжечь его одежду. Но сожгла не ткани – а свое сердце. Пронзила грудь мечом, который он оставил, и прошептала перед смертью: «Пусть из моих костей восстанет мститель!»

И так судьба Дидоны слилась с судьбой Карфагена. И так зародилась ненависть ханаанцев к Роулу.

Я замолчала. Комната наполнилась тишиной. Я уже подумала, что брат уснул, но тут он приподнялся на локтях, открыл один глаз – и спросил:

– Это правда?

Я усмехнулась и пожала плечами:

– Эту историю написал Вергилий. Спросишь потом у него сам.

Лоллиан поежился, устроился поудобнее на подушке и уже сонным голосом попросил:

– А можно еще одну? – Его маленькие ножки задергались под одеялом – так он делал всегда, когда надеялся уговорить.

– Ну уж нет, – запротестовала я, поднимаясь с постели. – Обещаю рассказать тебе что-нибудь завтра.

– А послезавтра?

– И послезавтра, – прищурилась я. – А потом – перерыв.

Он немного подумал и, как взрослый, сказал:

– Договорились.

Мы пожали друг другу руки, торжественно и всерьез. Я поцеловала его в лоб, поправила одеяло и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава X

Первое, что я ощутила, когда пришла в себя, – не боль, не страх, а сухость. Мучительная сухость во рту. Губы потрескались, язык казался чужим, шершавым, как камень. Затем медленно пришла боль: тупая, тяжелая, будто гвоздь, вбитый в затылок. Я с трудом пошевелилась. Мир вокруг оставался черным – не просто темным, а черным, как смола.

Я попыталась проморгаться – бесполезно. Темнота не отступала. Было холодно. Влажно. От стен тянуло сыростью. Меня как будто похоронили заживо. Под рукой была жесткая, крошащаяся солома, перемешанная с землей. Воздух был спертым и пропитанным металлом и плесенью. Где-то в углу слышалось тихое шевеление – крысы?

Я поднялась, опираясь о каменную стену, пальцы наткнулись на шершавую кладку. Я сразу поняла – это была custodia publica – латтанская тюрьма. Та, куда сажают не ради перевоспитания. А для того, чтобы изолировать и подавить.

– Джеди? – Мой голос прозвучал слишком резко, слишком громко и отдался звоном в черепе.

Я шарила руками по каменной кладке, пока не наткнулась на что-то. Холодное железо. Дверь. Я навалилась на нее плечом – бесполезно. Вспышка боли отозвалась где-то в висках. Я зажмурилась, задыхаясь от боли.

– Отец? – мой голос дрогнул. – Отец! – уже громче.

Я забарабанила кулаками в дверь. Звук отражался от стен, ударяя мне в голову. Никто не отвечал. Я продолжала стучать, пока пальцы не заболели, а голова не закружилась. Так мало сил. Меня словно выжали.

– Джеди… – прошептала я едва слышно.

В углу опять зашуршали крысы. Противный писк. Я спиной сползла вниз, пока не села на холодный камень. Обняла себя. Попыталась сглотнуть слюну, но во рту было суше, чем в пустыне Имути-тау. Грудь сжалась. Слезы навернулись не от страха, а от бессилия.

Сколько прошло времени – я не знала. Я засыпала и просыпалась, слабея все больше. Пищание крыс стало единственным звуком, напоминавшим, что я все еще не умерла. В какой-то момент я смирилась с мыслью, что ослепла. От голода кружилась голова, но жажда мучила сильнее – тело начинало гореть изнутри, а снаружи покрывалось мурашками от холода.

Я думала: о маме, о Хафре, о Хенсе. О Лоллиане, об отце, об Альбусе. О Кеметимибе. О Джеди. Навязчивые предположения о том, что с ним сейчас, съедали меня изнутри.

Глава XI

Когда дверь, наконец, открылась и поток тусклого света ударил мне в лицо, я не смогла даже поднять голову. Только ощутила, как затылок ударился о камень. Меня схватили под руки и поволокли. Молча. Как мешок. Но в тот момент мне было все равно.

Меня посадили на что-то мягкое. Я разлепила веки.