Латтанский трон

– А я бы послушал еще, – довольно протянул отец, откинувшись на подушки. В глазах его блестела гордость – та самая, что появляется лишь в редкие минуты. – Но, раз мать настаивает, сменим тему. Надеюсь, мой второй наследник будет достоин тебя, Наура.

Я гордо приподняла подбородок. Он редко разбрасывался похвалой. А если сегодня он ее дал – значит, я действительно произвела на него впечатление. Или, может, он выпил слишком много мульсума.

А мама… мама молча глядела в свою тарелку, поглаживая живот. Возможно, она вспоминала меня – совсем маленькую, бегущую по саду с венком на голове, не знавшую еще, какой тяжелый венец мне уготовлен.

День не задался с самого начала.

Выспаться, разумеется, не удалось – после вчерашнего сон бежал от меня, как испуганная масерская кошка. Голова гудела от мыслей, тело не слушалось, и, как назло, Хенса разбудила меня раньше обычного.

– Омовения в священном озере Амона, – объявила она с важным видом, будто сообщала о великом празднике, а не о ледяной воде до рассвета.

Мы с Хенсой и еще одной молодой почитательницей, которую, кажется, звали Неферет, отправились к озеру в саду по приказу Меритмут.

Солнце еще не выглянуло из-за горизонта, и в голубом предрассветном сумраке сад казался особенно чужим. Тени от акаций и пальм были длиннее обычного, а влажная земля остыла после ночи и безжалостно холодила босые ступни. Над водой стелился легкий туман, похожий на дыхание богини Нут, а воздух пах свежестью, травами и чем-то тревожным.

Почему-то после вчерашнего я боялась смотреть настоятельнице в глаза. Она, впрочем, тоже была непривычно напряжена – сжатые в ниточку губы, нахмуренные брови. А может, мне все это казалось спросонья?

Она стояла под высокой финиковой пальмой, бросая на меня настороженные, внимательные взгляды. Голос ее звучал хрипловато – видно, что она тоже проснулась совсем недавно:

– Я знаю, как каждая из новоизбранных хенеретет мечтает стать жрицей. – Слова были мягкими, но в них слышалась скрытая тяжесть.

Я вдруг увидела, как сильно она старше нас. Лет тридцать пять, может, сорок, но длинные черные кудри и гибкая стройная фигура скрывали ее возраст лучше любых амулетов. А глаза, большие, с тяжелыми кошачьими веками, по-прежнему были прекрасны, хоть в них и сквозила усталость. Я бы тоже хотела так выглядеть, когда достигну ее возраста.

– Супруга бога, которая наблюдает за всеми почитательницами Института, считает, что вы достойны быть посвященными в жрицы к концу следующей недели, – сообщила Меритмут.

Я вскинула брови, невольно бросив взгляд на Хенсу. Та буквально расцвела. Ее лицо озарилось ликованием, а плечи расправились, как у победительницы.

Я была уверена – это не просто совпадение. Это точно как-то связано с приказом царя. Нервно переминаясь с ноги на ногу, я едва удержалась, чтобы не спросить вслух, за что именно мне выпала такая честь.

– Вам предстоит сдать экзамен, – продолжала Меритмут, складывая руки у груди. Ее голос был ровным, а взгляд неотрывно ловил эмоции на наших лицах. – Советую усиленно учить гимны, молитвы и обращения к богам. Да пребудет с вами Тот.

После наставлений она сделала шаг к воде и, присев, коснулась пальцами поверхности озера. Волны разошлись от ее руки, тонкие, как ее загорелые пальцы.

– Сегодня я впервые омою вас в священном озере Амона. Все жрицы проходят здесь омовение перед утренними обрядами вместе с Супругой бога. Так что… можете начинать привыкать. – Она изящно поднялась и грациозно указала нам рукой на воду. – Вперед, почитательницы.

Слышались утренние стрекотания насекомых в саду. Хенса и Неферет без колебаний стянули свои льняные платья и накидки. Ткань мягко соскользнула на траву. Я поежилась от прохладного воздуха, но последовала их примеру.

Хенса вошла первой. Она ступала в воду так, будто это было теплое молоко, а не студеная вода предрассветного озера. Грациозно нырнула с головой, и только всплеск нарушил утреннюю тишину. За ней – Неферет, почти так же бесшумно.

Я, нагая, все еще стояла на берегу и колебалась, пока не поймала на себе взгляд Меритмут. Та кивнула, улыбнулась почти по-матерински и легким движением ладони пригласила меня войти в Священное озеро Амона.

Я сделала шаг. Ступни коснулись воды – холодной, но это было терпимо. Шаг за шагом я погружалась глубже. Когда вода дошла до живота, я замерла, сделала глубокий вдох – и нырнула.

Холод пронзил все: руки, уши, веки, даже волосы – и я зажмурилась. Но спустя несколько секунд, когда я окончательно проснулась, выныривать не захотелось. Под водой было до странности спокойно. Мысли рассыпались, как пески Имути-тау на ветру. Я наконец расслабилась, впервые за долгое время.

– Береги их, как свой народ… – услышала я глубокий мужской голос.

Он был тихим, но отчетливым – будто исходил не извне, а изнутри. В груди стало теплее. Я распахнула глаза – и резко вынырнула.

Реальность встретила меня легким ветерком и голосом Меритмут, которая что-то шептала, подняв руки в позе адорации. Хенса и Неферет спокойно обливали себя водой. Я оглянулась. Никто не говорил со мной. Никто не заметил ничего странного.

«Показалось…» – попыталась я убедить себя и умылась, смывая с лица последнюю дрожь.

Перед утренним ритуалом в храме Меритмут подозвала меня к себе и проговорила с той мягкой учтивостью, которая у нее всегда звучала как приказ, обернутый в бархат:

– После завтрака Супруга бога просит тебя помочь на кухне. Вечером Хенса передаст тебе все, что ты пропустишь на уроках.

Я кивнула и, не выказывая ни малейшего протеста, направилась в трапезную. Завтрак был привычным: сладкий хлеб, приправленный медом и кориандром, и молоко, от которого уже начинало слегка подташнивать. Все это я проглотила без радости, как лекарство.

Кухня располагалась в пристройке к трапезной – невысокой, грубовато сложенной из обожженного кирпича. Внутрь можно было пройти либо напрямую изнутри, либо обогнув здание с улицы, что я и сделала: хотелось вдохнуть хоть немного свежего воздуха, пока солнце еще не обжигало макушки.

Двор оживал с каждой минутой. Кормильцы – мужчины в простых набедренных повязках – сновали туда-сюда, помогая почитательницам. Сегодня они несли на плечах закутанные в грубую ткань тушки птицы, и мне оставалось лишь надеяться, что мне не поручат их общипывать.