Латтанский трон

Я надела самое темное платье, какое было во дворце, и распустила волосы. Ни грима, ни украшений – траур в Латтании никогда не терпел излишеств. Я накрыла голову темной тканью и молчала.

Я не оборачивалась, но знала, что сзади стоял Хафра, приведший толпу лучших плакальщиц в Уасете. Они были одеты в белое – на масерский манер, но мне казалось это не столь важным.

Рядом на пальмовых ветвях лежал funus imaginarium – восковая маска матери, сделанная жрецами по моему приказу. Сама она покоилась на деревянном ложе. На ее груди лежала золотая латтанская монета – плата Харону. Не знаю, где ее нашли, но она была тут.

Я наконец взяла себя в руки и шагнула вперед. Медленно, как того требует ритуал. Хафра подал мне веточку кипариса, и я опустила ее в тлеющий ладан. Тонкая дымка поползла вверх, и кто-то из женщин в зале всхлипнул.

– Vale, dulcissima mater. In memoriam tuam vivam

[46]

[Прощай, самая дорогая мать. Я буду жить в твою память (лат.).]

, – тихо произнесла я, впервые нарушив молчание.

Позади послышался плач. Сердце ухнуло. Женщины зарыдали, и их вой разнесся эхом под масерскими сводами.

Я подошла и поцеловала восковую маску матери, затем снова посмотрела на мать – по латтанскому обычаю последний взгляд на тело умершего был уделом лишь самых близких. Она оставалась красивой даже с раной на шее и неестественно бледными губами. Я накрыла ее прекрасное лицо тканью. Да, она была не совсем пурпурной, скорее синей, но это был наиболее подходящий из предложенных вариантов цвет. Руки дрогнули, а слезы ручьями потекли по моим щекам.

Хафра вместе со стражами взяли деревянное ложе и понесли. За ними шла я, потом плакальщицы с растрепанными волосами, раздиравшие на себе одежды от горя. Потом шли музыканты с масерскими тимпанами.

В саду был возведен rogus funeralis – погребальный костер. Каменная площадка была усыпана миртом и кипарисом, вокруг – факелы, в центре – ложе, украшенное цветами, маслами, лентами.

Хафра протянул мне чашу с благовониями и, подойдя к ложу, я, как полагалось, полила ими тело. Затем положила в складки ткани плод граната, символ Персефоны, и кусочек лавра, знак вечной памяти. И опустив голову, прошептала:

– Te non obliviscar, mater. Fides et pietas mihi duces erunt

[47]

[Я не забуду тебя, мать. Верность и преданность будут моими путеводителями (лат.).]

.

В ушах звенел плач женщин, собравшихся вокруг. Я смотрела на факел, и у меня не хватало сил взять его в руки. Я нашла взглядом Хафру, прося о помощи, он все понял и поднес один из них к матери.

Факел в руке юноши дрогнул, и через миг пламя охватило ткани. Треск масла, запах ладана, яркое зарево огня – тело императрицы отправлялось к богам.

– Vale, vale, vale in perpetuum

[48]

[Прощай навеки (лат.).]

, – выдавила я сквозь слезы.

Напряжение в горле и тяжелое чувство пустоты не давали сказать больше. Я стояла, пока не рухнула последняя дощечка. Пока не погас последний уголек.

Когда все было закончено, уже стемнело. Слуги собрали пепел в шкатулку из слоновой кости, для этого совсем неподходящую, и вручили мне, стоящей над темными остатками костра без движения. После чего мне дали побыть одной.

Я стояла так, ни о чем не думая, прижимая шкатулку к груди. Не знаю, сколько прошло времени, но, когда луна еще освещала землю, я поднялась на балкон и направила свой взгляд на восток. На родину. Я смотрела – не моргая, не дыша, – и внутри все будто замерло.

Familia supra omnia.

Семья превыше всего.

Так говорил отец. Потому что только в семье – корень чести, в семье – бессмертие памяти.

Семья – это то, ради чего я готова строить храмы и рушить города. Не власть. Не лавровые венки. Лишь в память о тех, с кем я ела за одним столом, кого держала за руку, когда было страшно. Кто умирал, чтобы я оставалась жить.

– Я сделаю все, чтобы на Обеих Землях царила Маат, – прошептала я, глядя на небо, хотя лик Амона было уже не видать. – Но навсегда останусь дочерью Роула.

Мне вспомнилась наша библиотека и Онесикрат, читающий мне вслух.

– Omnia quae fiunt vel tolerabilia sunt, vel non; si tolerabilia sunt, sustine; si non, suber

[49]

[Все, что случается, либо можно вытерпеть, либо нет; если можно – перенеси, если нет – перенеси тоже (лат.).]

, – медленно проговаривал он. – Всем нам это предстоит, Наура.

Это было так давно. Тогда я думала, я его понимала.

Еще Онесикрат говорил:

– Nihil tam naturale est quam fidem servare

[50]

[Нет ничего более естественного, чем хранить верность.]

.

Не помню, была это очередная цитата или личный вывод грамматика.

Перед тем, как отходить ко сну, я вгляделась в темноту пустыни, но ничего не увидела. А затем тихо, почти беззвучно, произнесла:

– Я скоро приду за тобой.

Ветер поднялся с пустыни, и мое темное платье задрожало, будто кто-то – или что-то – услышал меня.