Латтанский трон

– Поймите меня правильно, царица, но, мне кажется, расхаживать без охраны, по городу, который принадлежал Латтании, очень опасно, – вдруг посерьезнел вадж. – Я бы настаивал на том, чтобы сопроводить вас.

Я выдохнула. Что ж, в чем-то он прав. Да и чем его присутствие мне помешает?

– Буду этому очень рада, вадж.

Стражник явно засомневался в моих словах, но ничего не ответил.

Когда все наконец улеглись, ночь казалась слишком тихой. Я лежала на спине, глядя в темное небо. Сегодня звезды были особенно яркими, как будто кто-то высыпал их горсть прямо над нашей стоянкой. Воздух уплотнялся пылью дороги, дымом от затухающего костра и чем-то тревожным, неуловимым, что витало над нами уже несколько дней.

Почему-то вдруг вспомнился Дом книг в саду Института – укромный угол хенеретет, где всегда пахло папирусом, специями и цветами. Я так и не поднялась на его крышу. Ярет говорила, что оттуда виден весь двор, кусочек реки и звездное небо. Наверное, это и правда невероятный вид.

Я думала, что Джеди уже спит, но, когда повернулась на бок – увидела, что он смотрит на меня.

– Чего не спишь? – спросила я.

Он ответил не сразу. Несколько мгновений просто смотрел, я даже засомневалась, услышал ли он меня.

– Он твой отец, – наконец произнес он. – Я не представляю, как тебе тяжело.

Я снова повернулась к небу. В глазах защипало. Я не моргала, не дышала глубоко – боялась, что, если сдвинусь хоть на волос, слезы все-таки потекут.

– Ты его теряешь, хотя он жив. Мне кажется, это даже хуже, чем если бы он умер.

Его голос был спокоен, но каждое слово отзывалось колкой болью в груди. Мне хотелось перевести разговор на другую тему, сбежать от собственных мыслей, прежде чем они съедят меня заживо.

– Ваша мама… умерла?

Только я произнесла это, как тут же пожалела. Такой вопрос звучал неуместно. Но Джеди лишь слабо улыбнулся и ни капли не обиделся.

– Ее убили, – сказал он. – Царица Тия. Посчитала, что она слишком… наглая.

Я затаила дыхание. Его лицо в полумраке напоминало алебастровую статую, которая стояла на одной из улочек Роула – гладкое, усталое, немного печальное. Но голос продолжал быть ровным.

– Она была лекарем, – продолжил он. – Не ради заработка. Это было ее призвание. Ее дар. Она лечила всех, кто приходил: бедных, богатых, тех, у кого уже не оставалось надежды. Хафра, кстати, часто ей помогал. Ему всегда это было интересно. А я… я почти все детство провел в поле с отцом. Наверное, поэтому мне было легче ее отпустить.

Он присел, впервые убрав хопеш в сторону – он не выпускал из рук оружие даже во сне.

– До Тии дошли слухи о матери. Она то и дело вызывала ее к себе. Ей постоянно казалось, будто с ней что-то не так, хотя она была абсолютно здорова… Но не в этом суть. Однажды царица решила отблагодарить нашу маму.

В его голосе не было горечи, только нотки смирения. Он смотрел на звезды, но я чувствовала, что видел в небе ее – свою мать.

– Ее звали Инисенеб. Она была… невероятно красива. Когда она умерла, люди шептали, что Тия просто не выдержала ее красоты. Завидовала. Ты, кстати, чем-то на нее похожа. Только бледнее. – Он улыбнулся и провел рукой по бритой макушке. – Тия хотела забрать ее в Институт. Сделать шемант – певчей и ближайшей помощницей Супруги бога. Мать отказалась. Никто не знает, но, говорят, она сделала это не в самой мягкой форме. После этого царица велела бросить ее в темницу… а там ей просто перестали носить еду. Мы даже не попрощались. Только спустя пару недель нам вернули ее обезвоженное тело.

Я не сдержалась и положила ладонь ему на предплечье. Я знала, что простое

«мне жаль»

не подходило. Я знала, если бы кто-то сказал это мне, я бы только разозлилась.

– Как вы оказались в Институте? – спросила я вместо этого.

– Сатседжет знала нашу мать. Пришла к отцу, предложила ему работу: хорошее жалованье, еда. Он не сразу согласился – ему было очень тяжело пережить мамину смерть, хоть он и понимал, что

там

ей хорошо. Мы же с Хафрой уже на следующий день оказались у них. Брат больше никогда не занимался ле́карством.

Он посмотрел на мою руку и сжал ее.

– Слава богам, что мы там оказались. Все это было не зря. – Он говорил так, будто знал наверняка. Как будто в этом и заключалась вся суть его существования. – Смерть нашей мамы не напрасна. Если бы не она, возможно, ты бы утонула в той реке. А я верю, что тебя не просто так избрали боги. Грядет что-то великое.

Он верил в это – всем сердцем, каждым атомом своего тела. А мне вдруг стало страшно от того, насколько искренней была эта вера.

В ту ночь мне приснился брат.

Я держала Лоллиана за руку. Его пальцы были липкими от инжира, но он упрямо вцепился в мою ладонь, как будто боялся потеряться в собственном доме. Фебруариус, двадцать второй день. Мои последние Каристии. Слуги украсили дворец еще до рассвета: свежие венки из лавра и мирта – сплетенные нашей матерью накануне – висели над ларарием

[19]

[В Латтанской империи важной частью религиозной жизни является культ предков. Он основывался на вере в то, что души умерших предков продолжают существовать и оказывать влияние на жизнь потомков. Ларарии (лат. lararium) были домашними святилищами. Часто представляли собой небольшие ниши в стене, украшенные изображениями богов и предков.]

, чуть колыхаясь в вечернем воздухе. Лары

[20]

[Божества-покровители семьи и дома. Добрые люди, по мнению Луция Апулея, становились ларами после смерти.]

и фигурки предков, вырезанные из дерева, с благословением взирали на нас с домашнего алтаря. Посередине располагалась статуэтка Гения

[21]

[Дух-хранитель.]

рода и подношения: лепешки с медом, инжир, гранаты, чаша с вином и сосуд с ладаном.

– Это дедушка? Почему он такой маленький? – спросил Лоллиан, уставившись на одну из фигурок. Его губы были перемазаны в сладком фруктовом соке. Я подняла его на руки, чтобы он мог рассмотреть поближе.

– Да, это твой дедушка – Марк Анний. Он охраняет нас, даже после смерти. Смотрит и помнит.

Лоллиан кивнул. Слишком серьезно для четырехлетнего ребенка. Он верил – и запоминал все, что я говорю. Я знала.

– А можно с ним поговорить?

Я усмехнулась. Вера давно покинула меня, но я не собиралась красть ее у брата. В детстве, когда мне было одиноко, я тоже говорила с мертвыми. Больше было не с кем.