Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 11 из 13

— Так мы поедем, мама? — спросила Мариан.

— Разумеется, если отцу не нужны лошади.

Мистер Модсли покачал головой.

— Только не покупай у Стирлинга и Портера, — предупредила миссис Модсли. — Мне не нравится их товар.

— Я бы поехал в магазины Челлоу и Крошея, — вдруг решительно заявил Дэнис. — Они самые лучшие.

— Ничего подобного, Дэнис, — возразила его мать.

— Тримингем иногда покупает у них галстуки, — настаивал Дэнис.

— Разве Лео нужны галстуки?

— Я дарю ему галстук, если ты купишь его у Челлоу.

Мне снова стало жарко.

— Вот что, — предложила Мариан, — пусть каждый из нас что-нибудь подарит Лео, и если какая-то вещь не подойдет, виноваты будем все мы.

— Чур, штаны из моей казны! — неожиданно воскликнул Маркус.

— Ну, Маркус!

Шутку Маркуса встретили неодобрительно, он смутился, и его мать сказала:

— Лучше их подарю я, сынок.

И удивительное дело — лицо ее вдруг стало нежным.

Мариан заявила: она должна знать, что мне требуется, для этого придется изучить мой скудный гардероб. За что же мне такая пытка? Но когда она, стройная, в платье с оборками, все-таки появилась на пороге нашей комнаты, ведомая Маркусом, страхи мои как рукой сняло, я был в восторге! Каждый предмет моего туалета она разглядывала почти с благоговением.

— Как прекрасно заштопано! — воскликнула она. — У нас никто не умеет так штопать, а жаль!

Я не стал говорить, что одежду чинила моя мама, но Мариан, наверное, и сама догадалась. Она вообще быстро разбиралась что к чему.

— Одежда, что осталась дома, — это миф, верно?

— Миф? — эхом откликнулся я.

— Ну, то есть на самом деле ее нет?

Я кивнул, счастливый оттого, что Мариан вывела меня на чистую воду, и теперь моя тайна стала нашей общей. Чудесно, чудесно! Но как она узнала?

ГЛАВА 4

Поездка в Норидж оказалась поворотным пунктом: с нее все и началось. Самую поездку я помню плохо — было какое-то счастливое упоение, оно все поднималось и поднималось во мне, стремясь, подобно шампанскому, перелиться через край. Хождение по магазинам за одеждой всегда было для меня мукой, потому что к своей внешности я относился безо всякого тщеславия — да и откуда оно могло взяться? Я никогда не связывал мой внешний облик с моим «я», а тут вдруг понял, что эта связь есть — все увидели, что мне жарко, и стали надо мной подшучивать. Значит, от своей внешности никуда не денешься? Поначалу это открытие сильно встревожило меня. Но когда в магазине Мариан стала говорить, что это мне к лицу, а это нет (сомнения были ей неведомы), когда я понял, что главное для нее — как одежда будет смотреться, а не как носиться, во мне вдруг пробудилось некое сладостное чувство, впрочем, быстро угасшее. Нет, все-таки замечательно, что я — это я; но теперь во мне шевелилось и тайное довольство моей внешностью.

Мы пообедали в гостинице «Девичья головка» на Венсум-стрит, великое для меня событие — даже при жизни отца гостиница была нам не по карману; если мы ели не дома, то в лучшем случае шли в кабачок.

Из Брэндема мы выехали рано и уже к обеду почти разделались с покупками. Переднее сиденье экипажа потихоньку заполнялось свертками, пока совсем не скрылось под ними. Неужели почти все это — для меня?

— Хочешь нарядиться сейчас, — спросила Мариан, — или потерпишь до дому?

Я и теперь помню, как при этом вопросе заколебался; но в конце концов решил растянуть удовольствие, сказал, что подожду. В своей зимней одежде я совсем не чувствовал жары, хотя, наверное, в Норидже было жарко — под вечер мы подошли к термометру, и он показывал восемьдесят три, значит, днем было и того больше.

О чем же мы говорили, если в памяти запечатлелись взмахи крыльев, яркие блики, колебание воздуха, словно мимо пролетела птица? Какое-то парение, свободный полет, легкая игра красок, едва заметная на фоне неуемных солнечных лучей?





Казалось, все дело в ее присутствии, но когда после обеда она поехала по своим делам — а меня попросила провести часок в соборе, — чувство головокружительной радости не пропало. Отчасти, конечно, и потому, что я знал: скоро увижу ее снова; но никогда я не испытывал подобной гармонии с тем, что меня окружает. Все здание, устремленное ввысь к своей знаменитой куполообразной крыше, словно выражало мои чувства; а потом я вышел из прохладного полумрака в жаркий солнечный день и стоял, задрав голову, стараясь засечь малюсенькую точку, в которой вершина шпиля вонзается в небо.

О, altitudo![10] Мы договорились встретиться возле памятника сэру Томасу Брауну[11]; я боялся опоздать и потому пришел раньше; экипаж с двумя лошадьми уже был на месте, кучер в знак приветствия махнул мне кнутом. Мне стало неловко залезать в экипаж и сидеть там одному, словно он мой, и я поболтался вокруг памятника с легким любопытством: а кто он такой, этот сэр Томас Браун? Наконец на другом конце площади я увидел ее. Видимо, она с кем-то прощалась, во всяком случае, мелькнула приподнятая шляпа. Мариан медленно шла мне навстречу, минуя редких в этот час прохожих, однако долго меня не замечала. Но вот заметила, взмахнула зонтиком с пышной оборочкой и ускорила шаг.

Мое духовное перерождение произошло в Норидже: именно там я, подобно освободившейся от кокона бабочке, впервые почувствовал крылья за спиной. Я вознесся к зениту, и этот факт был публично признан за чаем. Меня встретили приветственными возгласами, словно только и ждали моего появления. Вместо газовых горелок вокруг меня взметнулись сеющие влагу фонтаны. Пришлось встать на стул и крутиться, словно планета, все обозревали мой новый гардероб и отпускали восторженные или шутливые замечания.

— А галстук ты купила у Челлоу? — вопросил Дэнис. — Если нет, платить не буду!

У него, у него, успокоила брата Мариан. Кстати, потом я заметил, что на галстуке стояло другое имя: ведь мы обошли так много магазинов!

— Смотрите, он стал совсем хладнокровным! — сострил кто-то.

— Да, — подхватил другой, — хладнокровный и свеженький, как огурчик, и весь в огуречных тонах!

Они принялись обсуждать, какой оттенок у моего зеленого костюма.

— Лесно-зеленый! — воскликнул кто-то. — А может, это явился Робин Гуд?

Эта реплика привела меня в восторг — я сразу представил, как мчусь через лесную чащу с девицей Марианной[12].

— Ну, а чувствуешь ты себя по-новому? — спросил меня кто-то с притворным негодованием, словно я это отрицал.

— Да, — вскричал я, — я чувствую себя другим человеком!

Это не вполне соответствовало истине. Все засмеялись. Постепенно я перестал быть центром внимания — с детьми всегда так — и неловко слез с пьедестала, понимая, что мой час миновал; но какой час!

— Иди сюда, милый, — позвала меня миссис Модели, — дай посмотреть на тебя вблизи.

Чуть нервничая, я подошел к ней — исходивший из ее глаз луч, этот черный прожектор, всегда светивший с одинаковой силой и яркостью, притягивал меня, словно мотылька. Она прикоснулась к мягкой, тонкой ткани, потеребила ее.

— По-моему, эти дымчатые пуговицы из перламутра просто чудесны, а? Да, они здесь на месте, надеюсь, твоей маме они понравятся. Кстати, Мариан, — добавила она, поворачиваясь к дочери, словно я и мои дела больше для нее не существовали, — ты нашла время купить мелочи, о которых я просила? Они понадобятся мне на следующей неделе.

— Да, мама, — ответила Мариан.

— А себе что-нибудь купила?

Мариан пожала плечами.

— Нет. Это может подождать.

— Тянуть тоже не следует, — ровным тоном произнесла миссис Модсли. — В Норидже никого не навестила?

— Ни единого человечка, — ответила Мариан. — Мы и так еле управились, правда, Лео?

10

Высота; высокие чувства (лат.).

11

Английский врач и писатель XVII в.

12

Возлюбленная Робина Гуда.