Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 68 из 84

Глава 17. Кляча

Солнце уже давно перевалило за зенит, когда Лаана наконец соизволила открыть глаза. Она лежала на узкой лежанке в своей каменной каморке, глядя в узкую бойницу, и пыталась понять, что именно пошло не так. Обычно она просыпалась с первыми петухами, но сегодня тело, этот капризный «скафандр из плоти», предательски потребовал сна.

Лаана потянулась, сладко хрустнув суставами, и села. Голова была ясной, но мышцы ныли. Видимо, вчерашняя гормональные буря, страх перед графом-садистом и колоссальное нервное напряжение, которое привело в итоге к созданию сразу двух магических эликсиров, наконец настигли её смертную оболочку.

Бывшая Богиня закрыла глаза, прокручивая вчерашний вечер. Всё прошло на удивление гладко. Труп «лже-Дины» был предъявлен. Граф вызвал несколько женщин, работавших в замке, те тщательно осмотрели тело. Никаких следов насилия, удушения или яда, разумеется, не обнаружили. Кожа была бледной, черты спокойными. Словно молодая женщина просто уснула, и её сердце, не выдержав «естественных причин» или промысла самой Единой Богини, остановилось.

Гораздо более любопытным оказалось поведение графа. Псевдо-разум «Книги Ромашек» был гениальным психологом. Так что «подчинение» не превратило Дориана в зомби, однако мягко и необратимо перековало его моральный компас. В итоге, граф взирал на тело своей жены не с радостью избавления, а с очевидной скорбью.

Конти, всё время находившийся рядом с командиром, вообще пребывал в полном замешательстве. Лейтенант косился то на своего графа, то на Лаану, но придраться ему было не к чему. Дориан вёл себя «естественно» не проявляя никаких следов внешнего воздействия на личность. Просто он стал... хорошим. Например, приказал выделить мещанке-травнице добротную гостевую комнату на ночь, обеспечить охрану и... даже накормить!

Вспоминая, Лаана улыбнулась.

После того как унесли труп графини, а травницу из Ромашково перевели в её новую гостевую комнату, Лаане принесли ведро с подогретой водой, таз для умывания, чистое полотенце, кувшин с питьевой водой и даже бокал недорогого вина. А на следующее утро она вообще проснулась от того, что ей реально «подали завтрак». В дверь постучали и, отодвинув засов, Лаана ожидала увидеть Конти с его унылыми шуточками про плеть, однако на пороге, к её изумлению, застыла та же служанка, что вчера приносила воду и вино. Служанка держала тяжёлый поднос. Конти, впрочем, тоже присутствовал, однако стоял за спиной служанки, причём с выражением лица, словно проглотил лимон вместе с кожурой.

— Его сиятельство граф... — выдавил лейтенант, — ...изволили приказать передать тебе завтрак, травница. И просили передать, что... скорбят о случившемся. Ты вольна покинуть крепость, когда пожелаешь.

Лаана тогда только кивнула, но внутри даже восхитилась. ИИ Книги не просто дал графу установку «защищать травницу», он буквально соткал вокруг неё ауру «обязательной заботы» в голове графа. Настоящий граф, ни этот, ни любой другой в средневековом мире, просто физически не смог бы помыслить о завтраке простолюдинки — «нормальный» дворянин на такое был элементарно не заточен, у него сломался бы мозг!

Завтрак, к слову, оказался почти королевским. Густая овсяная каша на молоке, плавающая в топлёном масле и политая тёмным мёдом. Два мягких яйца, сваренных всмятку, с ломтиками белого, пышущего жаром хлеба. Кусок холодной телятины, запечённой с травами, и глиняный кувшинчик с разбавленным водой пряным вином. Лаана очень сомневалась что саму Дину Блэкрейн тут кормили с той же заботой, даже сразу после свадьбы. Поэтому, чтобы не расстраивать кухарку, съела всё до крошки, чувствуя, как смертное тело наполняется силой и теплом.

— Ладно, — произнесла Лаана вслух, закончив великолепную трапезу и отодвигая поднос в сторону. — Хватит нежиться, пора забрать посылку для Дины и покончить, наконец, с этой вознёй в пограничной крепости. За работу!

Она быстро собрала свою котомку (набив её для виду синтезированными из Книги тряпками и пустыми склянками) и быстро спустилась из центральной башни во двор. Травницу, кстати, никто не охранял, что тоже весьма радовало. Поэтому, в конец обнаглев, Лаана отыскала во дворе Конти и спросила его в лоб об обещании графа позволить ей уехать в любое время. А также о транспортном средстве для означенной ретирации. Конти указал травнице рукой на конюшню и на удивление вежливо велел немного подождать. Лаана кивнула, прошла к конюшне и принялась ждать. Утро в «Железном Броде» просто кипело. Солдаты чистили сбрую, повозки везли дрова, какие-то люди постоянно носились по двору туда и сюда. Активно пахло дымом из кухонь, так что если бы Лаана только что плотно не позавтракала, подавилась бы от голода слюной.

Вскоре со стороны казарм послышался лязг металла и недовольный голос лейтенанта Конти. Лаана подняла глаза.

Конти вёл прямо к ней человека в кандалах. Рядом семенил местный кузнец с тяжёлым молотком и зубилом.

— Снимай, — бросил Конти кузнецу, подойдя к Лаане и указывая на узника. — Его сиятельство милостиво соизволил не сдирать с этого пса кожу, как следовало бы. А просто выгнать со службы. Так что кандалы его милости баронету к сожалению больше не пригодятся. По крайней мере, на ногах и руках. А вот на мужской отросток я бы его милости гирю с цепью повесил!

Кузнец, не комментируя соображения высокого начальства, молча подставил зубило. Один короткий удар молотком — и тяжёлые чугунные наручи свалились в пыль.

Лаана впервые увидела перед собой Леонарда де Фейри.

Как минимум, графиня не врала насчёт его внешности. Парень и правда был удивительно хорош собой. Высокий, с тонкими аристократичными чертами лица, светлыми вьющимися волосами, которые сейчас, правда, слиплись от грязи и пота, а также невероятными серыми глазами. Страха в этих глазах сейчас не было. Зато было много равнодушной апатии, усталости, потерянности, растерянности и даже... скорби.

Одет заключённый был в то, что когда-то, вероятно, стоило целого состояния. Богатый бархатный камзол, теперь выглядел грязным и мятым. Все пуговицы были оторваны, вероятно, разменянные у стражников на табак или даже питьевую воду. Под камзолом проглядывала пожелтевшая от неволи шелковая рубашка. Сапоги смотрелись добротными, но стоптанными, да покрытыми белым налётом из соли и пыли. По всему этому можно было с лёгкостью заключить, что на гауптвахте, в сыром и холодном каменном мешке, горе-любовник сидел уже достаточно давно.