Основатель

В горницу снова кто-то вошел. Как мне почему-то показалось — крадучись! Что-то прошептал… И со скрипом отодвинув засовец, приподнял крышку!

— Сейчас его за ноги — и бежим! — прошептал я. — Будь наготове!

— Сделаем, шеф!

— Хозяин? — прозвучал сверху знакомый голос. — Вы здесь?

— Гарпанча! Ты как тут?

— Вылезайте! Скорей, скорей!

Уходить можно было только к деревенским, в распадок. И — как можно быстрее.

— Хунхуз здешние места знает, — проскочив через двор, обернулся Гарпанча. — А нас трое всего. У местных же — ружья! И — люди, много. Женщины тоже стрелять умеют, ага.

К большому моему удивлению, двор оказался пуст. Как, похоже, и вся деревня.

— Вся шайка ушла к Листвяной пади, — внимательно осматривая улицу, тунгус поправил шляпу. — Кого-то заметили там. Здесь, в деревне, три человека осталось. Присматривать.

— Ха! — выбираясь за ворота, усмехнулся Базиль. — Что же это за нами-то никто не присматривает?

Гарпанча хитро прищурился:

— Почему ж нет? Договориться пришлось, однако. Не за просто так, хо! Ладно, пора уходить, да…

И в самом деле, рассусоливать было некогда — бандиты могли вернуться в любой момент. Или оставленная охрана, заметив нас, подняла бы стрельбу. Впрочем, с охраной Гарпанча договорился… Вот же хитрый тунгус! Но, молодец, нас не бросил. Так и куда же ему без нас? Все правильно, о будущем думает. Сделал ставку — и упорно ее держит. А ведь мог бы и…

— За мельницей кусточки шевелятся! — едва мы выбрались на околицу, предупредил эвенк. — Кто-то прячется, да.

— Так — ребята… Термидора ж предупреждала.

Я улыбнулся и помахал рукою кустам:

— Эй, парни! Передайте своим — хунхузы из деревни ушли. Лишь троих оставили!

— Да мы видели, — донесся из зарослей звонкий мальчишеский голос. — А вы погодьте пока. Митька уже побежал…

— Митька у них побежал — о, как! — рассмеялся Хватов. — Тоже еще — конспираторы. Ну, подождем… Только лучше к реке спустится — глаза не мозолить.

Мы расположились на бережку, в ольховнике. Тусклое солнце пряталось в облаках, но дождь, вроде бы, не собирался.

— И хорошо — не жарко.

Базиль положил шляпу в траву и вытащил портсигар. Однако, закурить не успел — выйдя из зарослей, к нам спустился плечистый мужик с рыжеватой кудлатою бородою, как видно, и деревенских. В руках мужик держал увесистую «сибирку»… Переглянувшись, Гарпанча тоже потянулись к оружию. А у нас-то все отобрали! Сволочи.

— Гляжу — знакомые! — крестьянин вдруг улыбнулся и закинул ружьишко за спину. — Правду мальцы сказали. Я — Васильев, Пахом… Инда, идемте — Аграфена Ивановна с вами поговорить желает.

— Желает — поговорим, — согласно кивнул я.

Пройдя с полверсты по пыльной дороге, мы резко свернули в тайгу, и вскоре оказались уже в самых зарослях. Кругом рвали небо величественные лиственницы и кедры, густые заросли боярышника, жимолости и лещины застилали путь, и один Бог ведает, как Пахом находил здесь дорогу? Шагал он уверенно, быстро — насколько здесь вообще можно было быстро идти.

Где-то минут через сорок впереди показался просвет и мы вышли на просторную поляну, весьма обустроенную. Скошенная — от комаров и мошки — трава, добротные шалаши, даже грубо сколоченный стол под кроной старой разлапистой ели. Вместе лавок — поваленные древесные стволы.

Сидевшая за столом старостиха обернулась к нам:

— Здравы будьте! Садитесь, рассказывайте. Что там, в деревне? Пахом! Чайку нам спроворь.

— Сделаю, матушка…

Все, что знали, мы рассказали. Внимательно выслушав, Аграфена Ивановна задумалась, перебирая бусы.

— Значит, говорите, трое всего осталось?

— В крайней фанзе… Тьфу — в избе, — подтвердил Гарпанча. — Народ трусоватый, стрелять не будут. Сдадутся иль убегут.

— Да, но те могут вернуться…

— Не думаю, чтоб скоро. И вообще… — эвенк вдруг улыбнулся, показав крепкие желтоватые зубы. — Я слыхал, в Листвяной пади оружные люди объявились. Многие — на лошадях. Не наши. Лючи — русские.

— Так это верно, Николай Семенович возвращается! — красивое лицо старостихи озарилось радостной улыбкой. — Господи, слава те! Услышал наши молитвы… Да и что говорить — уж пора бы господину Огневу прийти!

— Да, но там теперь и хунхузы! — осторожно напомнил я.

— Ничего! У Николая Семеныча — сила! Отменные все стрелки… Пахом! Собирай народ! В деревню идем. Возвращаемся. А то ведь эти нехристи-то — пожгут!

Ну, да, могли и поджечь. Кто его знает, какие инструкции даны тем троим? Нгуен Вонг — тип еще тот и способен на многое.

— А вы, стало быть, разделились? — допивая чай, вдруг спросила староста.

— Ну да, — я быстро кивнул. — Наши южнее ушли.

— А-а… Значит, это не ваши по лесу на телеге ползают… — Аграфена махнула рукой и поднялась на ноги — командовать сборами.

— Что-что? — подскочил на лавке и я.

— Ну, тележные следы мужички наши у Сыпь-озера видали, — пояснила старостиха. — Там и какого-то горбуна встретили…

Горбун! Черт побери — Кондратий! И телега… Значит, это что же — обоз? Наши?

— Он их про кузнеца спрашивал. Мол, есть ли поблизости где? Ось у них, похоже, сломалась… или шкворень.

Скорее, шкворень…

— Аграфена Ивановна! А как к этому озеру пройти?

— Сами не пройдете, не думайте! Там болота, мари кругом… Пождите чуток. Гляну, что в деревне — проводника вам пришлю.

— Вот за это спасибо, Аграфена Ивановна! — со всей искренностью поблагодарил я.

Возвращение нововоронежцев в родную деревню походило на хорошую венную операцию. Первыми ушли мужики во главе со старостой. За ним, чуть выждав — крепкие молодухи и подростки. Старушки и еще несколько женщин остались с маленьким детьми на поляне. Ждали. Как и мы.

Крестьянки сварили на костре щавелевую похлебку с мукою. Угостили и нас — весьма кстати! Две старушенции пристроились за столом рядом и с любопытством выспрашивали про город, про форт, про театры и пароходы…

— Газовые фонари⁈ Господи, неужто, горят?

— Ничо! — смеялся Базиль. — Скоро вообще электрическое освещение будет! Как в Америке заживем.

— В Америке? Господи, Господи, спаси и сохрани!

Через пару часов явился посланец. Вернее — посланница. Все та же Термидора! Красивое румяное лицо, сияющие очи… мужская одежка. И радостная улыбка до ушей!

— Николай Семеныч Огнев возвернулся! Хунхузов прогнал! С ним — и мужики наши — Семен, Селифан, да все…