Страница 98 из 208
Подавляющее большинство участников дискуссии считали недостаточным определять принадлежность к кулачеству только лишь по имущественному признаку. В таком подходе они справедливо видели угрозу крестьянскому стимулу для подъема личного хозяйства за счет железной силы воли и энергии[512]. Вместе с тем они отмечали, что «у многих дореволюционных кулаков, имевших по 4–6 лошадей и коров, по 70–100 овец, осталось по 1 лошади и 1 корове, но все же принимать их в число честных тружеников еще рано»[513].
Жизненный опыт и политическое видение проблемы подсказывали крестьянам свое решение вопроса: «Не тот кулак, кто честно трудится и улучшает хозяйство для восстановления разрушенной страны приобретением лишней головы скота и тому подобное, а кулак тот, кто и до настоящего времени не может примириться с рабоче-крестьянским правительством, шипя из-за угла на власть и оплакивая сладкие николаевские булки…»[514].
Несмотря на то, что крестьянские корреспонденты считали необходимым учитывать также «наличие эксплуатации чужого труда, жизни на чужой счет», «кто живет на нетрудовой доход», в 1920-е годы основным показателем для определения кулачества оставался имущественный фактор[515]. Эти признаки неполно улавливались представителями различных партийных и государственных органов, обследовавшими и собиравшими различные статистические сведения, необходимые для определения изменений социальной структуры деревни в годы нэпа. Они не учитывали и такую оценку крестьян, как: «В своей деревне всякий крестьянин очень хорошо знает, кто как нажил состояние: своим ли трудом или чужим…»[516].
И далее. «Не богатство, а его душу называют кулаком, если она у него кулацкая»[517]. Здесь присутствует социально-психологический признак. Крестьяне обращали на него внимание, отмечая, что в их среде немало таких, у которых хозяйство маломощное, а психология, настроения и взгляды кулацкие. «И для них невозможно определение с точки зрения материальной»[518].
Относительно вопроса Г. Смердова: «Можно ли считать буржуем и кулаком арендатора мельницы, если он ведет дело честно и по советским законам? — мнения разошлись. Одни считали, что если вести эксплуатацию предприятия без привлечения труда посторонних лиц, исключительно силами своей семьи, то кулаком такого арендатора назвать нельзя[519]. По мнению других, любой арендатор, как бы честно «ни работал и как бы ни соблюдал советские законы, под категорию труженика не подходит», потому что в этом случае присутствует «известная цель наживы за счет другого»[520].
На третий вопрос: «Можно ли считать кулаком бедного человека, который на гроши торгует исключительно для того, чтобы не умереть с голоду?» — крестьяне отвечали практически однозначно: да, они относят такие хозяйства к кулацким[521].
«Всякий бедный, торгующий в деревне человек, — писал один из корреспондентов, — не желающий улучшить свое крестьянское хозяйство и жить исключительно этим хозяйством, должен считаться человеком, ищущим легкой наживы, и в нем нужно видеть будущего кулака, и потому должен считаться: когда он бедный, то «маленьким кулачком», а когда станет богаче — настоящим кулаком»[522].
Дискуссия оказалась бесплодной. Со второй половины 1920-х годов всякие социально-экономические критерии отнесения к зажиточному крестьянству были отброшены, но еще раньше был поставлен знак равенства между предприимчивостью и мошенничеством. Нормальное экономическое поведение рассматривалось как антисоветское: эффективное частное хозяйство оказывалось «опасным для социализма и уже потому наказуемым»[523].
А нам… крестьянам всего мира, — писал в 1925 году крестьянин Смоленской губернии Дорогобужского уезда Сафроновской влости, деревни Покровское Е. Любасов, — нужно не забывать десять заповедей советских: 1) Я есть власть твоя, которая спасет тебя от гнета, кроме этой власти больше себе не ищи; 2) не делай никаких подрывов, ни подкупленных организаций и не ищи спасения, кроме спасения советской власти; 3) не клевещи, клеветник, напрасно на советскую власть, клевета твоя придет на твою голову от стального трудового кулака; 4) помни советскую власть, просветившую нас, делай по ее программе и не забывай память идейных передовиков и день их кончины торжественно празднуй; 5) чти советскую власть лучше отца и матери, чтобы жилось хорошо детям, внукам и правнукам; б) не убивай своим коварным языком идею угнетенных и рабов всего мира; 7) не ищи себе удовольствия на улицах у бедных женщин, знай, что каждая женщина такая равноправная гражданка, как и ты; 8) не укрывай от советской власти ни земли, ни скота, ни ее достояния; 9) не слушай клеветников на советскую власть и не защищай достойных наказаний; 10) не завидуй богатым постройкам, скоту, многоземелью, знай, что все это нажито пролетарским трудом, и советская власть всё это передаст опять тому же трудовику[524].
Не осталась в стороне от нового курса и крестьянская община. В отличие от дореволюционной крестьянской общины земельное общество середины 1920-х годов не являлось официальным административным органом и не имело сословного характера. Тем не менее у него наличествовали признаки административной организации. Это выражалось прежде всего в том, что оно регулировала земельные отношения в соответствии с законом и местными обычаями. Советское земельное право установило «новое положение, не известное прежнему, а именно: наряду с общей сельской администрацией вводится особая земельная администрация, которая имеет свои задачи, несмотря на могущее быть территориальное и персональное совпадение с общей сельской»[525].