Страница 193 из 208
Резкое увеличение числа лишенцев вызвало поток жалоб населения в местные и центральные органы власти и печати. Так редакция «Крестьянской газеты» регулярно направляла в Народный комиссариат земледелия подборку соответственных жалоб крестьян. Среди наиболее характерных жалоб о причинах лишения избирательных прав можно выделить следующие: хождение в отхожие промыслы, посещение церкви, служба в милиции при Временном правительстве, случаи использования наемного труда в хозяйстве и т. п.[1098]
Как показывают материалы, большинство такого рода жалоб и заявлений в этот период оставались без движения, складывались «под сукно» или дело завершалось формальной отпиской. Никакого существенного влияния на общую политическую линию они не оказали, да и не могли оказать. Лица же восстанавливаемые в правах всеми правдами и неправдами, не получали долговременных гарантий.
В январе 1928 года по указанию ЦИК СССР Центризбирком по выборам Советов направил на места директиву о необходимости увеличения прослойки батрачества в составе сельских и волостных советов, подчеркнув при этом, что виновных в воспрепятствовании этому надлежит «привлекать к уголовной ответственности»[1099].
Нажим на крестьянство во втором квартале 1928 года еще больше усилился, причем он распространялся на основные массы крестьянства — середняков и бедняков, а не только на зажиточных, у которых уже в первом квартале 1928 года была изъята основная часть хлебных излишков. На это обращал особое внимание, например, секретарь Роменского окружного комитета партии, который писал 16 апреля 1928 года в ЦК ВКП(б) и ЦК КПУ: «Апрельское задание для нашего округа выполнять придется лишь при условии жесткого нажима не только на кулацкие слои, но и на все середняцкие элементы, имеющие возможные запасы, что касается товарного запаса хлеба у крестьянства, наш вывод такой, что они почти исчерпаны в округе, и выполнение апрельского плана должно проходить за счет имеющихся крестьянских страховых запасов. Это и будет составлять особую трудность хлебозаготовок. Отсюда мы считаем необходимым подчеркнуть возможное резкое ухудшение политического настроения крестьянства, в частности его середняцкой части, а также оживление контрреволюционных элементов и их деятельности. Приступая с решительным нажимом к выполнению директивы ЦК, мы считаем необходимым осветить не только трудности этой работы, но и возможные неблагоприятные политические результаты»[1100].
Органы ОГПУ по указке партийных органов расширили круг репрессий против недовольных крестьян. На селе проводились операции по изъятию «контрреволюционных» элементов. Такими же мерами удалось увеличить заготовки по сравнению с апрелем на 22,7 % зерновых и на 50 % маслосемян соответственно, но в целом за квартал зерновых и маслосемян было заготовлено 60 млн пудов вместо 100 млн, которые требовались для выполнения годового плана. «Довесок» за завершающий квартал хлебозаготовительной кампании составил менее 10 % от заготовок, предыдущих кварталов и никак не мог оправдать то ухудшение отношения крестьян к Советской власти, которое произошло в эти месяцы.
Крестьянские хозяйства, не только зажиточные, но и середняцкие, потеряв стимул к развитию производства, стали его свертывать. Особенно болезненно шел этот процесс в районах товарного зернового хозяйства. Например, на Северном Кавказе посевные площади осенью 1928 года уменьшились даже по официальным данным ЦСУ на 18 %[1101], а по оценке Госплана РСФСР не меньше чем на 31 %[1102].
Осенью 1928 года председатель организационно-планового бюро Госплана РСФСР П. Парфенов подробно ознакомился с положением дел на Северном Кавказе и 22 ноября того же года направил в ЦК докладную записку, в которой изложил свои впечатления и нарисовал яркую картину тягот сельского быта.
Парфенов сообщал об уменьшении (и о потере!) интереса крестьян к повышению культуры сельскохозяйственного производства после лишения избирательных прав многих «крестьян-культурников» в начале 1927 года. «Агрономы отмечают, что за последние два года к ним совершенно никто не обращался с вопросами производственного значения». Те же крестьяне, которые, например, вырастили довольно приличный урожай при внедрении агрономических новшеств, согласно с принятым в апреле 1928 года новым положением о сельскохозяйственном налоге были обложены в индивидуальном порядке, а не по общим ставкам. Для них налог возрастал сразу в несколько раз. Тысячи крестьянских хозяйств были окулачены, а потом разорены «только за то, что они завели себе машины, хороших жеребцов и племенных коров, дома покрыли железом, мыли полы и ели на тарелках». Суммируя подобные факты, Парфенов делал далеко идущие вывод: «Как можно всерьез требовать сейчас от мужика, чтобы он культурно вел хозяйство, культурно обрабатывал землю, культурно ухаживал за скотом и за жильем, когда каждый грамотный (да и не только грамотный) мужик знает тысячи конкретных фактов, режущих глаза и нервы, которые утверждают его в обратном, что этим теперь заниматься весьма рискованно: запишут в кулаки, поставят вне закона, выгонят детей из школы»[1103].
Усиление социального напряжения в сельской местности привело к обострению криминогенной обстановки. Как писал все тот же Парфенов, «после 5-ти часов вечера, когда стемнеет, на улицу показываться не рекомендуется, особенно приезжему человеку или человеку с портфелем, вас закидают грязью, изобьют палками, а портфель могут отнять». Подобная реакция была связана с тем, что крестьяне именно в чужих людях, особенно начальственного типа, усматривали виновников всех своих несчастий. В ходе чрезвычайных мер пришлось заменить большинство представителей станичных советов работниками, присланными из других регионов, которые не имели родственников, соседей или дружеских отношений с местным населением, мешавшим осуществлять реквизиции.