Страница 43 из 44
— Я пришла простить, — сказала Марта, и её голос, раньше жалобный и надтреснутый, теперь звучал ровно, как струна. — Я прощаю тех, кто утопил меня. Я прощаю тех, кто боялся. Я прощаю себя за то, что не смогла спасти ту женщину. Мы все ошибаемся. Давайте оставим ошибки там, где они были — в прошлом.
Она повернулась к Ивану и кивнула:
— А ты, живой, не виноват в том, что случилось. Ты пришёл помочь. Спасибо.
Иван не нашёл слов, только кивнул в ответ. И тогда из круга танцующих отделился Пётр. Он был всё в том же старомодном сюртуке, но лицо его посветлело, и синева на висках почти исчезла. Он подошёл к Марте, поклонился и протянул руку.
— Сударыня, разрешите пригласить вас на танец? — спросил он, и в его голосе звучала та самая петербургская вежливость, которой, казалось, не место под водой.
Марта улыбнулась — впервые за много десятилетий, наверное, — и вложила свою бледную, полупрозрачную ладонь в его руку. Камень на верёвке отвязался сам собой и остался лежать на земле, как ненужный свидетель старых обид. Пётр и Марта закружились в танце. Не так, как танцевали другие — неспешно, величаво, словно на балу в позапрошлом веке. Марта, которая при жизни, наверное, никогда не танцевала на праздниках, двигалась легко, почти невесомо, и её платье, ещё минуту назад тёмное и мрачное, вдруг засветилось изнутри — мягким, жемчужным светом.
— Красиво, — прошептал Иван.
«Они давно должны были встретиться, — ментально сказал Сократ, чтобы их не услышали. — Оба одинокие, оба чужие. А теперь — вместе. Хотя бы здесь, под водой».
Музыка затихла, но Пётр и Марта продолжали кружиться, пока последние звуки не растаяли в зелёном свете. Потом они остановились, и Марта положила голову Петру на плечо.
— Спасибо, — сказала она, и в этом «спасибо» было всё — и боль, и облегчение, и надежда.
Площадь постепенно пустела. Мертвецы расходились по домам, домовые — по своим углам. Гармошка смолкла, и на площади снова воцарилась тишина, но теперь уже не та, давящая, а спокойная, усталая, после долгой работы.
— Нам пора, — сказал Иван Петру.
— Пора, — согласился тот, не выпуская руки Марты. — Ты ведь напишешь книгу?
— Напишу. О тебе, о Марте, обо всех.
— Тогда мы сможем спокойно ждать. Спасибо тебе, Иван. И тебе, Сократ.
Пётр поклонился. Марта тоже поклонилась — по-женски, как умели кланяться только в прошлом веке. Иван в последний раз оглянулся на затопленную деревню — на дома с резными наличниками, на перевёрнутые кресты, на зелёные огни, которые гасли один за другим. Потом закрыл глаза и, держась за лохматую спину Сократа, шагнул в темноту — обратно, наверх, к воздуху, к свету, к жизни.
Глава 20. Возвращение и цена
Подводный мир таял, как утренний сон. Иван чувствовал, как вода, окружавшая его, становилась всё прозрачнее, а зелёные огни — тусклее. Пётр и Марта уже исчезли в темноте, растворились в памяти и в тишине, а он всё шёл и шёл, держась за лохматую спину Сократа, который теперь снова превращался в обычного мопса, только глаза его ещё светились холодным домовым огнём.
«Сколько же времени прошло?» — спросил Иван, пытаясь восстановить ощущение реальности. Он вспомнил свой рюкзак, оставленный на берегу, — в нём были несколько бутербродов, яблоки, пара аварийных сублиматов, сникерс, несколько литров воды и чая и немного колбасы для Сократа. Они могли задержаться в ритуале и Саяне должно было этого хватить на 2-3 дня.
«Не знаю, — ответил Сократ. — Здесь времени нет. Но Саяна, наверное, уже злится. Мы взяли мало еды, а прошло наверняка несколько дней и она проголодалась. Колбасу мою, небось, съела».
Иван похолодел. Если прошло больше пяти дней — а он чувствовал, что под водой тянулась вечность, — Саяна не просто злится, она на грани. Им с Сократом казалось, что они отсутствовали всего пару дней, но реальность могла оказаться жестокой. Последний шаг — и темнота расступилась. Иван открыл глаза.
Он лежал на голой земле, у самой кромки воды, лицом вверх, и над ним было настоящее небо — серое, предрассветное, с редкими звёздами. Его тело ломило, как после долгой болезни, а в голове гудело, словно в улье. Он приподнялся на локтях и огляделся. Степь изменилась. Трава, ещё помнившаяся зелёной и цветущей, теперь выгорела до желтизны, местами почернела, а ковыль облетел, оставив только голые стебли. Воздух пах сухостью и пылью, и нигде не было видно ни единого цветка. Иван понял это сразу, ещё не успев подумать: за пару дней степь не могла так измениться. Значит, прошло не несколько дней. Прошло две, а то и три недели.
— Саяна! — крикнул он, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания.
Она лежала на боку у самой дверцы его красной «Киа», свернувшись калачиком. Её бубен валялся рядом, потрескавшийся, с ослабевшей кожей. Лицо Саяны было бледным, почти белым, губы потрескались, под глазами залегли тени, а руки, сложенные на груди, казались восковыми. Она не двигалась. Иван, шатаясь, поднялся на ноги и бросился к ней. Сократ, который уже снова стал обычным мопсом (только глаза его ещё хранили отблеск подводного света), бежал рядом, громко дыша.
— Саяна! — Иван опустился на колени, взял её за плечи, приподнял. Веки её дрогнули, но не открылись. — Саяна, очнись!
Она застонала — тихо, едва слышно — и прошептала, не разжимая губ:
— Ты… вернулся. Слава…