Страница 34 из 44
Иван нашёл запись о деревне, где жили латышские переселенцы-лютеране — целую папку, перевязанную выцветшей тесёмкой. Это были люди, уехавшие из Лифляндской губернии в Сибирь в конце XIX века, гонимые бедностью и жаждой свободы; они верили, что на новых землях смогут заработать честным трудом, организовать общину по своему разумению, построить школу и кирху, где по воскресеньям будут петь псалмы на родном языке. В Хакасии им выделили участки у реки, и они построили добротные дома из сибирского леса, завели скот, посадили сады, и несколько лет жизнь текла мирно и размеренно. Но среди них жила женщина — Марта. Она держалась особняком, редко ходила в кирху, зато знала травы и заговаривала кровь, и люди обращались к ней втайне, когда обычная медицина оказывалась бессильна. Когда у одной из рожениц случилось осложнение — сильное кровотечение, которое не могли остановить, — Марта пришла на помощь, но женщина всё равно умерла, истекая кровью на руках у мужа. Односельчане, подогреваемые страхом перед её даром и тайной завистью к её независимости, обвинили Марту в колдовстве и наведении порчи. Её привязали к камню и бросили в реку на глазах у детей. Об этом он узнал из этнографических записей историка, который приехал в деревню позже.
— Свидетельство злодеяний, — тихо сказала Саяна, когда Иван закончил читать и пересказал ей суть. — Не зеркало, а людская жестокость — вот что осталось здесь на века. Твоё зеркало из другого места, из древнего кургана, и не имеет к Марте прямого отношения. Но эта история показывает, как легко люди убивают тех, кто не похож на них, и как потом вода хранит эти грехи.
— Люди всегда ищут виноватых, — согласился Иван, закрывая папку. — И расплачиваются за это поколениями, сами того не понимая.
Они нашли и другие документы, но уже в соседней папке, которая была задвинута в самый дальний угол стеллажа и, казалось, её не открывали много лет. Там лежали несколько статей, подписанных именем Пётр Всеволодович Серебряков. Статьи были по этнографии Хакасии — о шаманских обрядах, о погребальных традициях, о латышских переселенцах, с множеством сносок и ссылок на архивные источники, которые Иван никогда не видел. Последняя статья была датирована 1903 годом, и в ней автор обещал продолжение — подробное исследование культовых мест в долине Енисея. Дальше — ни одной публикации. Ни писем, ни дневников, ни официальных записей о смерти, ни даже некролога в какой-нибудь газете. Пётр Серебряков просто исчез, как будто его никогда и не было.
— Никто не знает, что с ним случилось, — тихо сказала Саяна, проводя пальцем по выцветшим буквам. — Может, утонул, может, убили грабители, а может, он сам перешёл на ту сторону и остался там навсегда. Его тело не нашли, а когда через семьдесят лет построили водохранилище, всё, что могло от него остаться, оказалось на дне, под толщей воды.
— Он будет там, — сказал Иван, закрывая папку и чувствуя, как внутри зарождается странное, почти родственное любопытство к этому человеку, который тоже был историком и тоже пересёк невидимую черту. — Мы сможем с ним поговорить. Если, конечно, он захочет.
---
Вечером, перед ритуалом, они сидели на кухне у бабушки Зины — маленькой, тёплой, пахнущей пирогами и сушёными травами. Иван налил Саяне чаю с чабрецом, поставил на стол вазочку с мёдом, а сам сел напротив, заваривая вторую кружку. Сократ спал на печи, свернувшись калачиком, и изредка вздыхал во сне, перебирая лапами, словно гнался за кем-то. Домовой Федя притих в своём углу, будто чувствовал важность предстоящего дела. Бабушка Зина, добродушно проворчав что-то про молодость, оставила их одних, а сама ушла смотреть новости по телевизору.
— Не чувствуешь ли ты себя одинокой? — спросил Иван неожиданно для самого себя, глядя на тёмные круги у Саяны под глазами и на то, как её пальцы мелко дрожат, обхватывая горячую кружку. — Из-за этого дара? Из-за того, что ты слышишь то, чего не слышат другие, и живёшь так, словно между двумя мирами?
Саяна долго молчала, глядя в стену, где часы отсчитывали секунды с мягким, успокаивающим тиканьем; её лицо было неподвижным, но в глазах, тёмных и бездонных, читалась такая глубокая, многослойная печаль, что Ивану захотелось отвернуться.
— Раньше — да, — сказала она наконец, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Очень. Я даже хотела перерезать себе вены, когда мне было семнадцать, потому что не выдерживала этого постоянного шума в голове и того, как люди шарахаются от меня на улице. Но потом подумала: если я умру, вода продолжит говорить, и никто другой не сможет её услышать. А кто-то должен. Может быть, именно для этого я и родилась — служить мостом между теми, кто ушёл, и теми, кто остался.
— Может быть, — согласился Иван, и его собственный голос прозвучал хрипло. — Ты сильная. Сильнее, чем я.
— Я не сильная, — она покачала головой, и тени под её глазами стали ещё заметнее. — Просто у меня нет выбора, как и у тебя. Мы оба в одной лодке, Иван. Только ты приехал в Хакасию снимать проклятие, а я тут родилась и, наверное, здесь же и умру. Или превращусь в такую же, как они — подводную, перевёрнутую. Он протянул руку и взял её ладонь — холодную, тонкую, с длинными пальцами, на которых не было колец; она не отняла руки, только чуть сжала ответно, и это рукопожатие, простое и молчаливое, сказало больше, чем любые слова.
— Завтра у нас всё получится, — сказал Иван, хотя сам не был в этом уверен до конца. — Мы спустимся, поговорим с ними, узнаем, чего они хотят, и найдём способ остановить беду. А потом я вернусь на дорогу и проведу ритуал с предками. Саяна подняла на него глаза — чёрные, блестящие, с каким-то новым, незнакомым выражением, в котором угадывались и благодарность, и тепло, и страх одновременно.