Страница 34 из 97
Глава 12
Очередь на троллейбусной станции растянулась почти до самой набережной, так что в Симферополь я вернулся уже в восьмом часу вечера. Город дыхнул мне в лицо накопленным за день зноем. Зато во дворе нашего коммунального дома уже чувствовалась первая прохлада.
У калитки меня встретила Света. Она буквально светилась от счастья.
— Дядя Ваня, смотрите! Рейган выздоровел! Он даже поел! — сообщила она, едва дождавшись, пока я зайду во двор.
Барбос и впрямь выглядел гораздо бодрее вчерашнего. Он стоял «на своих четырёх», хоть его и немного пошатывало, и с аппетитом вылизывал миску.
Увидев меня, пёс замер. Он смотрел как-то странно, склонив голову набок. То ли запомнил обжигающий вкус «лекарства», которое я в него вливал То ли по-собачьи чуял, что в теле Ивана Нещадова теперь поселился совсем другой человек. В глазах животного читалось недоумение, которое я замечал там и раньше.
— Ну, живи, морда американская, — негромко сказал я и направился в коридор.
Я умылся, поел и немного отдохнул. Прокрутил в голове прошедший день. Надо было что-то делать с радиостанциями для Игоря. Восемьдесят рублей, которые запросил мужик на рынке, были неподъёмной суммой. А обещание, данное сыну, надо было выполнять.
Я вышёл в длинный общий коридор. Здесь всегда пахло жареным луком и старыми вещами из чулана. Проходя к телефону, висящему у входа, я невольно отмечал про себя двери соседей. Вот за этой, обитой потёртым дерматином, живут Зайцевы — Света как раз юркнула туда. Следом — жилище Захаровны и её деда на костыле, вечных стражей коммунального порядка. Дальше — дверь алконавта Семёна, до сих пор сохранившая на косяке следы сажи после недавнего пожара.
Из-за ещё одной двери доносилась монотонная и чёткая декламация на немецком. Это Фрида Генриховна, подсказала чужая память. Звуки были привычны: старая учительница перечитывала Гёте, оттачивая произношение.
А вот кто обитал за крайней дверью, по соседству с телефоном, память сообщить отказывалась. Какой-то мутный тип, имени которого я никак не мог вспомнить. Ну и ладно, это сейчас было неважно.
Я снял трубку, дождался гудка и набрал номер Виктора. Память Нещадов подсказывала, что скорее в этом деле может помочь именно он.
— Витя, привет, это Иван, — начал я, стараясь говорить не слишком громко. — Слушай, у меня к тебе дело. Ты не знаешь, где можно достать пару раций?.. Раций, говорю! — не слишком громко не получалось. — Да, в которые можно разговаривать на ходу, переносных. Любых, можно списанных, можно даже нерабочих.
На том конце провода воцарилось молчание.
— Вань, а зачем они тебе? — голос Виктора звучал удивлённо. — Это же спецтехника. Ты представляешь, как с этим строго?
— Да знаю я, Вить. Мне… — я решил не рассказывать товарищу о нещадовском неосторожном обещании, очень уж это было бестолково. — Мне нужно для одного дела. Потом расскажу.
— Ну ты даёшь… — стало слышно, как Виктор на том конце провода вздохнул. — Ладно, поспрашиваю у своих в больнице. Есть тут ребята радиолюбители, может, чего подскажут. Но ничего не обещаю.
— Хорошо, спасибо…
Я повесил трубку. И в этот момент дверь «мутного типа» за моей спиной скрипнула и приоткрылась. Я обернулся. Из комнаты вышел невысокий человек в серой майке. Он остановился в паре метров, не сводя с меня глаз. Взгляд его был цепкий, внимательный.
По спине у меня пробежал противный холодок. Надо было из автомата на улице звонить, подумал я с досадой на самого себя. Если этот тип из милиции… или ещё похлеще, из «конторы»… Тогда я влип в неприятности.
Человек сделал шаг вперёд.
— Привет, Ваня, — произнёс он негромко. — Я тут случайно услышал, о чём ты разговаривал по телефону. Не специально, просто дверь рядом…
В голосе не слышалось казённых интонаций. И всё равно я напрягся, готовый к худшему.
— У меня может оказаться то, что тебе нужно, — продолжал он, чуть прищурившись. — Есть пара аппаратов, о каких ты говорил. В хорошем рабочем состоянии.
Я украдкой выдохнул. И тут же в памяти Нещадова, как фотовспышка, прояснился образ. Это был не милицейский сотрудник и тем более не майор КГБ. Это был Гриша-спекулянт.
Этот «мутный тип» появлялся в свой квартире нечасто. Жил он, говорили, где-то в другом месте, а здесь, в этой скромной квартирке, был прописан на случай интереса к нему со стороны той же милиции.
Ситуация подразумевала конфиденциальный разговор. Я взглянул на Гришину дверь, отметил, что замок там врезан добротный, не такой как у всех. Но приглашать меня в своё жилище Григорий не стал. Видимо, хранил там кое-какой товар, не предназначенный для посторонних глаз.
Мы вышли на улицу и остановились во дворе, под темнеющим крымским небом.
— За сколько отдашь? — спросил я.
— Они не мои, знакомого, — проговорил Гриша, поскрёбывая заросшую щетиной шею. — Не знаю, согласится ли он вообще их продать. Может и не захотеть.
Стало понятно, что мой опытный в торговых делах собеседник пытается набить цену.
— Больше пятидесяти не дам, — сказал я. — А там пусть твой знакомый думает.
Тут протяжно скрипнула калитка. Мимо нас, натыкаясь на деревья и не видя ничего вокруг, пробрёл сосед Семён. Он разговаривал на ходу с кем-то невидимым, причём беседа эта проходила на повышенных тонах.
— Хорошо, — кивнул Григорий. — Я с ним поговорю и дам тебе знать.
Остававшиеся до выходных два дня пролетели быстро.
В четверг нас с Пашей отправили в Евпаторию, делать репортаж о детской здравнице. Машину Михалыч после злополучной горной поездки подшаманил, так что по ровной евпаторийской трассе мы проехались без приключений. Там, пока Паша беседовал с пансионатским начальством и вожатыми-воспитателями, я отснимал две плёнки радостных детишек.
В пятницу командировка оказалась местная, по городу. Ехать нужно было в троллейбусный парк. В этот раз отправился на выезд я не с Пашей, а с другим корреспондентом, высоким худым мужиком по фамилии Черных. Он интервьюировал толстого и лысого директора, и рядом они смотрелись как пузырь и соломинка из известного мультфильма. А я тем временем фотографировал улыбчивых подчинённых толстяка, водительниц жёлтых рогатых машин.
В редакции обстановка была не такая весёлая. Заходя в корреспондентский отдел, я замечал косые неприветливые взгляды Маргариты. А на своём месте, в кабинете фотокорреспондентов, слушал нудное бормотание Пахома.