Страница 20 из 97
Я на мгновение замер, пытаясь сопоставить события. Воскресенье… Это был тот самый день, когда я только осознал себя в этом теле. Тогда я нёсся на вокзал, чтобы успеть в Первомайское и спасти дочь. В голове был сплошной шум, и какой-то настойчивый звонок в коридоре коммуналки действительно врезался в память коротким раздражающим эпизодом. Я тогда просто прервал разговор, даже не став слушать, было такое дело.
— Так выходной же, Ефим Петрович, — ответил я, придав голосу побольше спокойного недоумения. — Имею право на личную жизнь.
Пахомов наконец поднял на меня глаза. Взгляд у него был колючий, недобрый — взгляд человека, которого Иван Нещадов едва ли мог назвать своим старшим товарищем.
— Выходной, говоришь… Я же предупреждал в пятницу: может быть, позвоню. И случай подвернулся… Серьёзные люди просили об услуге. Из «Промторга» не последний человек. Нужно было семейный портрет сделать, неофициально. Понимаешь, о чём я?
Я понимал. В 1985-м работники торговли были настоящими королями жизни, «нужными людьми», с которыми Пахом очень хотел дружить. А я, получается, планы его сорвал.
— К матери я ездил, Ефим Петрович, — сказал я, твёрдо посмотрев ему в глаза. — В Тульскую область. Заболела, срочно пришлось срываться.
Пахомов хмыкнул, недоверчиво сощурившись.
— У тебя же в Кишинёве родители живут, ты говорил.
Вот те раз, в Кишинёве, значит. На секунду я замер.
— Она к сестре в гости поехала, к тётке моей, — нашёлся я, не моргнув глазом. — И там слегла, в больницу попала. С почками у неё проблемы.
Пахом отложил в сторону свой фотоаппарат, ничего не сказал. Поверил он или нет — бог его знает, но развивать тему не стал.
— Ладно, мать — это серьёзно, — буркнул он, убирая устройство в кофр. — Но ты учти, Нещадов. То, что ты в Москву повадился, с центральными изданиями сотрудничаешь, это понятно. Гонорары московские, да и самолюбие потешить. Ну так это всё разовое — сегодня есть, завтра нет. А здесь у нас стабильное для тебя место. Это если не допрыгаешься и на полставки тебя не переведут. И люди здесь тоже небедные живут, — добавил он. — Если работу делать по совести, обиженным не останешься.
Ага, вот оно что, понял я. Значит, прежний Нещадов не просто щёлкал затвором в Крыму, а имел амбиции и подрабатывал в столице. Это была полезная новость.
— Говорю, я к матери ездил, — повторил я, глядя ему прямо в глаза. — О таком я бы врать не стал.
Пахом нехотя кивнул, признавая мою правоту. Но спускать мне «прогул» нужной съёмки он, как оказалось, не собирался.
— Ладно, проехали. Садись-ка за архив, — он указал на пыльную стопку картонных коробок в углу. — Тут из главного отдела запрос пришёл: нужны негативы по ударникам сельского хозяйства за последние три года. А там всё перепутано, описи нет, чёрт ногу сломит. Ты давай перебери и систематизируй по районам. До обеда чтобы опись была у меня на столе.
Это было мелкое, нудное наказание — перебирать десятки полосок плёнки, вглядываться в крошечные лица передовиков через лупу. Но деваться было некуда.
— Сделаю, Ефим Петрович, — сказал я. — А вы пока передохните. Вы всегда так душой болеете за работу, что на вас лица нет от этих хлопот.
Мой начальник нахмурился. В сказанном мной он угадывал иронию, но по форме было не придраться: его и похвалили за усердие, и посочувствовали.
Я сел за стол, включил настольную лампу и принялся за работу.
Сам Пахом посидел на своём месте с полчаса, листая какой-то импортный фотожурнал. Потом спрятал его в ящик стола, тяжело поднялся и куда-то умотал.
Я на этого одутловатого субъекта не обижался. Хотя понимал, что крови мне он может попортить изрядно. Он, похоже, завидовал своему подчинённому Нещадову. Пахомова раздражала молодость Ивана, его энергия и талант. А сейчас он даже и помыслить не мог, что вместо прежнего Нещадова имеет дело с человеком, который старше его по опыту на целую жизнь.
Трудовая повинность тянулась до самого обеденного перерыва. Прервалась она только один раз, но приятно — позвали получать зарплату. И точно, пятое же число. Это было кстати: найденная в шифоньере пачка пятирублёвок после поездки в Тульскую область и обратно изрядно поредела. А деньги были нужны.
В кассе мне выдали сто тринадцать рублей и жменю медяков. Зарплата минус аванс плюс гонорарные. Нещадов получал сто тридцать рублей в месяц, вместе гонорарами за опубликованные в газете снимки добегало до ста восьмидесяти. Это в хорошие месяцы.
Без пяти час в кабинет заглянул Паша.
— Идём в столовку?
Я выключил лампу, и мы зашлёпали подошвами по лестнице, направляясь на улицу.
Народу в столовой, что располагалась на боковой улице недалеко от центра, было уже полно. В зале стоял людской гомон и лязг алюминиевых вилок о тарелки. От раздачи влажно пахло тефтелями и подливой. Мы с Пашей отстояли очередь и стали пробираться между столами, придерживая подносы. Свободные места маячили где-то в самом конце зала.
— Опа, гляди, Степанов, — Паша чуть качнул головой, указывая на столик у стены.
Я увидел знакомую румяную физиономию с оттопыренными ушами. Степанов сидел в расстёгнутом сером кителе, под которым виднелась голубая форменная рубашка. Рядом на вешалке висела его фуражка. Милиционер сидел в компании каких-то парней и что-то громко вещал, бодро махая руками. Заметив нас, он тут же приосанился. Его голос набрал силу, перекрывая общий шум зала.
— О, глядите-ка, газетные комсомольцы пожаловали! — Степанов осклабился, обнажая крупные зубы. — Что, Ваня, кефирчиком балуешься? — Он указал на мой поднос. — Небось, яблочки совхозные уже в дело пустили? Ты это, осторожнее. Кефир сверху яблок — желудок-то не железный, может и взбунтоваться. Смотри, добежать не успеешь, прямо в редакции беда случится!
Его компания дружно загоготала, оценив «юмор» представителя власти. Я молча ставил поднос на свободный стол. Внутри росло недоумение. Взрослый мужик, при должности, а подколки на уровне детского садика. Что он вообще хочет? Зачем это нелепое выступление?
Но Степанов явно не собирался останавливаться. Он продолжал что-то болтать, теперь уже вполголоса, картинно вытягивая шею и поправляя воротник. При этом он постоянно косил глазом куда-то вправо.