Страница 12 из 115
Генерал убрал пистолет, взамен достал из кармана пятикопеечную монету и прилепил её мертвяку прямо на лоб.
— Подавись, падла.
Нежить взяла подарок, сжала в пальцах и заголосила на весь лес:
— Мне человек денежку дал! Денежка!
Генерал сплюнул и облегчённо убрал ногу назад, за светораздел. Но расслабляться было рано, потому как потеряйцы не способны срезать высоко висящую лампу, как не способны убить дикого зверя. И хотя одной загадкой стало меньше, оставшихся было ещё очень много, как и самих тварей.
Серый, жгущий глаза утренний свет придавил своей тяжёлой пятой куцые остатки некогда великой зелёной сырости. Ныне люди зовут её Гнилым Березняком, но Крало́ка ещё помнила, как звали это место. Оно было священным для тех, кого люди кличут потеряйцами, тех, кто жил здесь до них. Не забыла Кралока и своё имя. Тысячи лет прошло, но не забыла.
Болото, покрытое густой шапкой тины, шелохнулось, пошло волнами.
Это ночные создания стремились скрыться в его недрах, зарыться поглубже в ил, спрятаться от света Небесной Пары.
Иные из древних с ненавистью звали их Парой Небесных Тварей.
— Жека! — раздался с берега человеческий голос. И язык был незнаком. — Заводи, твою мать! Сваливаем! Утро уже!
— Иди на фиг! С толкача надо! Аккумулятор сдох!
Люди суетились. Они всю ночь жались к тощему огню, громыхали во тьму железными палками, швыряли гремящие кувшины и отмахивались светом из странных белых светильников. Терпкий запах ужаса и отчаяния разливался в воздухе и разносился над Березняком. На этот запах к ним сбежались почти все, кто был. Всё до единого лишённые разума от голода, отчего были подобны бешеным зверям.
Кралока шевельнулась и приподнялась над тиной, выискивая запоздалую добычу. Зажурчала стекающая с тела вода. А над великой сыростью пронёсся осипший от кошмара человечий голос.
— Жека, это что за хрень такая⁈
— Твою мать! — надорвался второй и стал водить железной палкой, которую едва не выронил трясущимися руками на вытоптанный мох.
Палка часто-часто загромыхала. Чуть больно ужалила железом. Но вскоре заглохла.
— Патроны, мать твою! — надрывался человек, белея от ужаса.
Людей вообще стало много. Суетятся, катятся на повозках. Гибнут в пастях ночных созданий, но всё равно едут. Весь берег Гнилого Березняка устлан костями и пропитан кровью. А недавно их чары прокатились над болотом, заставив визжать от боли тех, кто слаб, и жадно облизываться тех, кто умеет поглощать чужую силу. Но из болота не рискнул выйти никто, ибо их страшил дневной свет.
— Толкай! — заверещал человек, и они вдвоём упёрлись в повозку без волов. Невкусная повозка.
Кралока подалась вперёд, хлюпая всеми десятью лапами по грязи. Пальцы цеплялись за скользкие коряги и хрупкие коровьи и человеческие остовы. Пускали пузыри и муть со дна.
В этот миг повозка заблеяла, как испуганный козёл, люди прыгнули в неё и покатились прочь, поседев за эту ночь до белизны.
— Жми, на хрен! — орал один, постоянно оборачиваясь.
Говорят, седина на головах людских — это дань древним богам. Врут, это не дань, это откуп от смерти.
Проводив людишек множеством мутных глаз, Кралока сделала тяжкий вдох. Пахло чужими, никогда не приносимыми ранее ветром запахами — гарью повозки, странной вонью железных палок, запахом чужой еды и чужих благовоний.
Но более странным был запах чужого мира. Он ощущался как сквозняк, пролетевший через тысячи миль и принёсший выжженный, высушенный, лишённый чар воздух. Чужой воздух. Так пахнут только голые холмы. Но чтоб целый мир…
Кралока замерла, скосилась вбок, приоткрыла пасть, а затем сделала рывок.
Взметнулась вверх тёмная вода. Над тиной, среди вечносерых стволов, покрытых бурым мхом и торчащих из болота, как рыбьи рёбра, пронёсся визгливый скулёж умирающего ночного создания. Оно судорожно забилось в острых зубах ещё более древнего существа, чёрная липкая слизь забрызгала кочки с торчащими из них травинками. Хрустнули гнилые кости давно подохшей гиены, обрётшие подобие второй жизни. А Кралока упёрлась передними лапами в тушу, разрывая ту пополам.
Над зелёной сыростью потёк новый запах — запах страха. Но боялась эту громадную и сгорбленную громаду, покрытую рваными лоскутами одежд тех, кого монстр сожрал, теперь уже нечисть, ибо для Кралоки, что человек, что ночные создания — они все лишь еда.
Проглотив тушку, древнее чудовище задрало голову над тиной и посмотрело туда, где скрылись люди. Ощущение безвкусной сытости на время заглушило сводящий с ума голод. Взамен разбудило другое чувство — любопытство.
Кралока прикрыла свои многочисленные глаза, опустилась в воду и поплыла по следу — туда, откуда приходила волна чужой силы.