Ищу фиктивного мужа. Срочно

Глава 25

Фильм оказывается скучным, хотя положение моих дел в разы веселее любой черной комедии. До сих пор не верится, что я буду жить два месяца у Димы.. За Ваську только переживаю, но тащить кота в чужой дом не совсем удобно. Тем более коты такие — шкодничают, мебель портят. Уж Василий мой может все. Буду навещать его, конечно, чтобы не скучал..

Я думаю об этом все сто минут, что идет кино, а потом не замечаю, как засыпаю. Просыпаюсь, потому что хочу пить. Открываю глаза и замираю, заметив Диму, что навис надо мной.

— Ди.. ма.. — мамочки, у меня аж ноги судорогой сводит, и дыхание перехватывает. Может, надо было притвориться спящей? Блин, Надя, что в твоей голове? Ох, от Димы еще такой аромат приятный исходит, чисто мужской, хищный.

— Привет, — он странно улыбается, даже немного нелепо, будто не ожидал, что его поймают. — Я это.. накрыть тебя хотел. Холодно же.

— Накрыть? — хлопаю глазами.

— Да, погоди, — Донской поднимается, лезет в шкаф и вытаскивает оттуда плед.

— Ой, давай лучше я пойду, — я тоже подрываюсь, вообще вся эта ситуация смущает и будоражит, не те фантазии вызывает.

— И я, — Дима лезет со мной в проход, и мы снова замираем друг на друге. В полумраке в его глазах сверкает какой-то непонятный огонек, от которого у меня, будем честны, сердечко шалить начинает.

— Куда? — пытаюсь улыбнуться, пошутить. — В постель? Я не против, конечно, но учти, если ночью случайно столкну тебя с кровати, чур, вина не моя.

Донской несколько секунд молчит, будто до него не сразу доходит мой ответ.

— Да нет, я на кухню. Ночной хомяк и все такое.

— Ой, блин, — бью себя ладонью по лицо. — Тогда мои дурацкие шуточки не в тему будут. Прости, я..

— Ты хочешь об этом поговорить? — на его щеках появляются милые ямочки, и это тревожный маячок.

— Не уверена.

— У нас еще парочка часов до рассвета, если надумаешь..

— Нет, я.. лучше пойду спать. Добрых снов.

И красная как рак с ног до ушей ухожу к себе, вернее, в спальню к Донскому, искренне надеясь, что он не надумает ерунды. И не пошлет меня на утро лесом.

* * *

Встаю рано, как обычно, и после водных процедур на цыпочках крадусь на кухню. Дима еще спит, не хочу его будить. Лезу в холодильник, достаю яйца, молоко, нахожу и муку, что для меня вполне неожиданно в доме холостяка. На скорую руку готовлю блины, несколько штук заворачиваю с творогом, который опять обнаруживаю в холодильнике.

Оставляю все это добро на столе с запиской “съешь меня” и убегаю сперва к себе, покормить Василия, затем уже на работу.

Возле своего подъезда оглядываюсь и замечаю черный мерин, притом такой дерзкий, с раскосыми фарами, в котором мужик активно пялится на окна многоэтажки. Ставлю сто баксов, что его Оля подослала, не припомню ни его, ни это авто в наших краях. Ох! У меня аж кулаки от злости сжимаются!

Подхожу к нему, стучу в окно и жестом показываю, чтобы опустил стекло.

— Здрасти, уважаемый, — прожигаю его взглядом и мысленно даю парочку подзатыльников. — Еще раз вас тут увижу, метлой так отбуцкаю, что у вас на баб никогда не встанет. Надеюсь, ясно выражаюсь?

А сама думаю! Вот же сестра стерва! Никак не уймется! Да чтоб ей там икнулось!

— Ого, — присвистывает блондин. На вид ему лет двадцать пять, вполне смазливый. И губы такие пухленькие, скулы ярко выраженные. Да и в плечах нормальный такой, видно не дохляк. — Так ко мне еще не подкатывали.

Издаю фальшивый смешок.

— Делать мне больше нечего, к тебе подкатывать. Меня твои прелести вообще не интересуют, а вот Оле передай, что в следующий раз я прямо с утра пойду в полицию.

— Зря, — подмигивает блондин. — Мои прелести доставляют девушкам неплохое удовольствие. Хочешь, проверим?

Вместо ответа достаю из сумочки увлажняющий тоник и брызгаю им прямо в его лицо.

— Блядь! — морщиться он. — Какого хера?!

— Охлаждаю твои прелести! В общем Оле передай! — запихиваю обратно тоник. — Что я молчать не буду. Тоже мне, Шерлок Холмс в юбке.

Разворачиваюсь и с идеально ровной спиной иду к подъезду.

— Стой, как тебя зовут-то? Я никаких Оль не знаю! Эй! Сумасшедшая! Блондинка! Ну-ка повернись! Эй!

Не оглядываюсь, иду себе спокойно, шмыгаю в подъезд к Ваське, а когда встречаю кота на пороге, напрочь забываю про этого парня. Закончив с домашними делами, убегаю в школу. Торможу на выходе, заостряю внимание на том месте, где был мерс. Сейчас там пусто, уехал. Так-то лучше.

До работы добираюсь быстро, успеваю даже выпить кружку кофе. И все бы ничего, день не предвещает беды, пока в учительскую после третьего урока не влетает техничка. Баба Зина, лет шестидесяти, тяжело дышит, опираясь на швабру.

— Девочки, беда!

Мы все напрягаемся, перестаем обсуждать учеников и предстоящие летние каникулы.

— Что такое? — спрашивает физичка.

— Ефим! Надежда Львовна, ваш там за школой дерется! — я подрываюсь с места. Журнал с грохотом падает на пол, чудом не на мои ноги. — А еще там дом, возле школы, у них пожар, — зачем-то сообщает нам ненужную информацию.

— Я к ним, — кидаю резко.

Выбегаю из учительской, мчусь по ступенькам. Сердце колотится так сильно, как будто хочет вырваться из груди. Каждая ступенька под ногами отзывается глухим стуком, но я не сбавляю темп.

Я настолько на пределе, что едва не сбиваю с ног ученицу. И надо бы извиниться, да только в голове одна мысль: Ефим, черт возьми, опять! Этот парень — как ходячая катастрофа. Восемнадцать лет, а ума как у первоклашки. И когда он уже уймется? Господи! Один против четырех — это уже не храбрость, это безрассудство.

За спиной остается школьный двор, я же сворачиваю в закуток, туда, где обычно все наши «герои» устраивают терки. Краем глаза замечаю по ту сторону дороги пожарную машину и мужиков в форме, кажется, они быстро управились.

Возле старого забора, поросшим бурьяном, уже толпятся зеваки — пара младшеклассников и несколько старших, которые, вместо того чтобы разнимать, снимают всех на телефоны. Вот же дети! Ни капли сочувствия! Шоу для них, понимаешь ли!

Сквозь гомон, глухие удары и сдавленные ругательства, кое-как я пробиваюсь через толпу. И где-то в центре всего этого безумия встаю, как вкопанная, заметив своего хулигана: Ефим с разбитой губой, но с горящими глазами, сжимает кулаки. Напротив — четверо. Двое уже помятые, но все еще лезут на него, третий держится за нос, а четвертый, здоровый как бык, замахивается.

— Ефим! — ору я, бросаясь вперед. — Прекратите немедленно!

— Черт, училка! — кто-то кричит следом, и несколько ребят, словно по команде отбывают прочь.