Страница 96 из 346
– Между человеком и коровой не так уж и много различий, – пошутил Лука. – Кости‑то у всех одинаково ломаются да вылетают из суставной сумки. Показывай, что там у тебя с ногой.
Старик присел на стул перед лавкой, бесцеремонно стянул с Миколая сапог и принялся аккуратно, но крепко прощупывать распухший голеностоп своими пальцами. Плотник заскрипел зубами и вцепился в край стола.
– Терпи, мужик, сейчас щелкнет, – пробормотал Лука.
Он отвлек Миколая каким‑то вопросом про крышу, и в ту же секунду резким, выверенным движением дернул и провернул стопу. Раздался отчетливый, глухой хруст.
Миколай коротко взвизгнул, выдавил из себя парочку грязных ругательств и тут же расслабился. Сустав встал на место, и дикая боль начала постепенно отходить на задний план.
Дед Лука не торопясь полез в свою сумку, достал оттуда чистую холщовую тряпку и банку с густой, дурно пахнущей зеленой мазью.
– Вот, держи, – старик густо размазал примочку по суставу и начал туго бинтовать ногу. – Мазь на бараньем жире и болотном корне. Снимает отек за ночь лучше любого другого средства. Три дня на ногу особо нагрузки не давай. Понял? А ты, Войцех, не забудь мне к концу недели клок синеголовника собрать, а то запасы уже заканчиваются.
– Всё понял. Спасибо, дед, – прохрипел Миколай.
– Будет тебе синеголовник, Лука, не переживай. Спасибо за помощь, – проводив старика до порога, произнёс я.
– Ну, господин Войцех, раз уж все живы, я, пожалуй, тоже пойду к своим, – Бажей шумно зевнул во весь рот и поднялся из‑за стола. – Меня там жена с ребятней, небось, заждались. Да и курочки кушать хотят!
Он вышел на крыльцо, аккуратно закинул на плечо мешок с ячменной крупой, который всё это время стоял у двери, и весело подмигнул мне на прощание.
– Спокойной ночи всем, – попрощался Бажей. – Надеюсь, куры в ближайшее время начнут нестись. Целую корзину яиц принесу!
– Давай, Бажей, удачи! – крикнул ему вслед я.
Наступило утро. В доме стоял аппетитный запах свежей каши, которую сварила Беатрис. Книгу я ночью так и не открыл – завернул обратно в тряпку и надежно спрятал в тайник под половицей.
Радован уже сидел за столом. Помощник даже не расчесался толком, но вовсю скрипел гусиным пером, обложившись имперскими бланками и бумагами по участку. Заметив, что я обуваюсь, он оторвался от бумаг и посмотрел в мою сторону.
– Ты куда собрался? – спросил Радован.
– В Преславицу, – ответил я, поправляя воротник рубахи. – Надо своими ушами послушать, что в деревне болтают про этих новых землевладельцев. Бюро явно затеяла большой передел, и нам нельзя оставаться в неведении. Заодно поищу пару‑тройку рабочих рук, а то Миколай с вывихом выпал на три дня, а крышу крыть надо. Ну и к матери Руфь загляну, расспрошу её кое о чем.
Хижина матери Руфь стояла на самом отшибе Преславицы. Деревянные стены дома почернели от времени, а крыша её густо заросла зеленым мхом.
Во дворе, несмотря на ранний час, уже выстроилась небольшая очередь: хмурая женщина с притихшим ребенком на руках, заплаканная девка и старик, опирающийся на палку.
Мне пришлось набраться терпения. Время тянулось невыносимо медленно. Аж прошлая жизнь вспомнилась… Будто я в поликлинике в очереди к терапевту оказался!
Спустя два часа старик вышел из хижины, что‑то тихо бормоча под нос и прижимая к груди мешочек.
Я глубоко вздохнул и шагнул через низкий порог.
Внутри хижины царил полумрак. На полках, под потолком, на грубых бревенчатых стенах висели пучки сухих растений, кореньев и связки сушеной рыбы.
За низким столом, освещенным лишь одной свечой, сидела сама мать Руфь. Лицо её, казалось, состояло из одних лишь глубоких морщин, а седые, жесткие волосы были заплетены в тугие косы.
Я сделал два шага вперед, собираясь вежливо поздороваться и спросить про древнюю вязь, но старуха внезапно замерла. Камушки со стуком высыпались из её тощих ладоней на стол.
Мать Руфь медленно подняла голову. Её голубые глаза пугающе уставились прямо на меня.
– Твоя болезнь… Я не смогу тебе с ней помочь, сынок, – внезапно заявила старуха.
Чего? Я себя чувствую абсолютно здоровым. Что она вообще несет?