Страница 343 из 346
Жир из тучницы мы били на маслобойке, которую Иржи собрал за три дня из бревна, клина и рычага, и первую партию масла испортили, потому что грели слишком сильно и оно пошло горечью. Вторую партию отжали холодным способом, и получилось густое зеленоватое масло с ореховым духом.
Белок брали оттуда же, из жмыха, оставшегося после отжима. Мололи его в муку и добавляли к мучниковой.
Топлёное сало добавили для калорий и для того, чтобы масса лепилась.
Соль. Сушёная зелень, потому что без неё на одном крахмале люди начинают болеть, я это помнил хорошо, хоть и не мог объяснить Бреннеру про цингу так, чтобы он поверил.
И щепоть сушёной пыльцы солнечника, которую я добавил на восьмой попытке от отчаяния, потому что первые семь партий плесневели на четвёртый день. Плесневеть перестало.
Форму искали долго.
Сначала я хотел прессовать в капсулу и даже пробовал набивать смесью пустые скорлупки от коробочек мучника. Красиво вышло, спору нет. Только скорлупа кололась в мешке, а вычищать её было мороки на полдня.
Плюнули и стали выпекать.
Ванда, если по совести, довела дело до ума не хуже нас с Бреннером. Она замешивала тесто круче, чем на хлеб, раскатывала пластом в палец толщиной, резала на бруски с ладонь и сушила в остывающей печи всю ночь. Получался тёмный плотный батончик, тяжёлый, как хорошее мыло, с ореховым запахом.
Грызть его насухо было можно, но зубы жалко. Зато если раскрошить в кружку и залить кипятком, через минуту получалась густая каша, а если залить холодной водой и подождать четверть часа, то тоже получалась, только медленнее.
Испытания я поставил на своих. Артель из двадцати мужиков на корчёвке три дня ела только батончики и воду, и Радован вёл ведомость с такой дотошностью, что мужики над ним смеялись.
На третий день Юрек подошёл ко мне и сказал:
– Господин Мейер, вы уж не серчайте. Работать можно. Сила есть, брюхо не подводит, спим хорошо. Только по горячим щам душа воет.
– Значит, есть над чем работать – сказал я.
/Рацион «походный брусок». Вес: 190 г./
/Покрытие суточной потребности мужчины при тяжёлой нагрузке: 94%./
/Срок хранения при сухом хранении: до 11 месяцев./
Одиннадцать месяцев.
Я поглядел на эту строку и подумал про обоз, который идёт три недели по разбитым дорогам.
Первую партию провизии для армии Бреннер увёз в Острог сам, никому не сказав. Я узнал об этом, когда он вернулся через четыре дня.
– Ты чего натворил? – спросил я.
– У меня в столичном интендантстве однополчанин сидит. Я ему двадцать штук отправил с оказией и письмо написал. Своей рукой, между прочим.
– И?
– И он мне ответил.
Бреннер полез за пазуху и выложил на стол смятый лист.
Я развернул.
Почерк был скверный, торопливый, и половина слов писалась с ошибками. Но смысл я разобрал с первой строки.
«Обозный полковник Клозе из провиантского управления Западной армии сообщал, что довольствие на пробу роздано караульной роте, что рота ела его четыре дня, что жалоб на здоровье не поступало, и что он, полковник Клозе, желает знать, какое количество означенного припаса землевладелец Мейер способен поставить до конца текущего года.»
И приписка внизу, отдельной строкой, уже без всяких официальных оборотов:
«Густав, если это не враньё, я приеду сам».
Я положил письмо на стол и посмотрел в окно.
За окном, до самого горизонта, стояли мои поля.