Страница 337 из 346
– Так и надо же, – он посмотрел на меня с искренним удивлением. – Запрет ведь. Его снять положено, иначе как отпереть?
– Кто тебе это сказал?
– Голос.
– А ты его видел?
Бажей задумался. Всерьёз, наморщив лоб.
– Не‑е, – признался он. – Не видел. Слышал только.
– Голос, которого ты не видел, велел тебе резать себе руки и мазать кровью знаки на деревьях… – Я перевёл дыхание. – Бажей, ты хороший мужик, но ты сейчас делаешь самую большую глупость в своей жизни. Отойди от дерева, и я тебя даже ругать не стану. Пойдём, руку тебе Лука перевяжет.
– Да не могу я! – он вдруг сорвался на крик. – Он же ждёт!
И повернулся к осине.
И принялся мазать дальше.
Тут я на него закричал так, как не повышал голос ни на кого за две свои жизни. Что он себя погубит. Что он деревню погубит. Что у него дома жена и четверо детей, и что он их своими руками закапывает. Я орал, надвигаясь на него, и последние шаги уже почти бежал.
А он меня не слышал.
Бажей вообще меня не слышал, вот что было самое страшное. Он спокойно вёл ладонью по коре, слева направо, старательно, как ребёнок обводит буквы, и по губам у него блуждала счастливая улыбка.
Я схватил его за руку, за ту, окровавленную, и отдёрнул от ствола.
Он не сопротивлялся, просто переступил в сторону, обошёл меня, как обходят столб посреди дороги, и снова потянулся к коре.
Тогда я встал между ним и осиной, спиной к стволу, и растопырил руки.
– Не пущу.
– Пусти, Войцех, – сказал он мягко. – Не мешай.
– Не пущу!
Он поглядел на меня. И вот тут я впервые заметил, что зрачки у него какие‑то не такие. Я схватил его за плечо и рванул на себя.
Бажей повернул голову.
И это был не Бажей.
Лицо осталось то же: круглая физиономия, воспалённый красный нос, редкая бороденка, соломенная шляпа набок. Но глаза стали другими. Пустыми. И улыбка держалась на прежнем месте, только теперь она сидела на лице отдельно, сама по себе, как приклеенная.
Он оглядел меня сверху донизу, неспешно, будто оценивал.
– Опоздал, – внезапно заявил он.
Голос был чужой. Словно вместо Бажея говорил другой человек.
– Отпусти его, – прохрипел я.
– Малый сам пришёл, – сказало оно и наклонило голову набок. – Я звал ласково и он услышал мой зов.
– Чего ты хочешь?
– Наружу, – просто ответило оно.
Я рванул его за плечо ещё раз, и на этот раз он позволил себя развернуть. Разжал пальцы. Уронил окровавленную руку вдоль тела.
– Уже поздно, – повторило оно искажённым голосом Бажея почти ласково. – Слушай.
Земля загудела.
Гул шёл снизу, из‑под ног, низкий, на самом краю слуха, такой, от которого сначала чувствуешь не ушами, а костями. Кобыла за деревьями заржала дико, потом захрустел валежник, и стук копыт пошёл прочь, к дому.
По голой земле в середине поляны побежала трещина.
Она пошла от центра, тонкая, как волос, потом от неё побежали вбок другие, и вся середина пустыря пошла швами, как разваливается на куски пересохшая корка. Из трещин потянуло холодным воздухом, и запах у него был как из погреба, где гнил картофель.
Оставшиеся знаки на деревьях вспыхнули зелёным сиянием разом. Все сразу, так ярко, что глаза заболели.
И погасли.
Бажей упал на землю. Шляпа скатилась с головы, глаза закатились. Он просто потерял сознание. Всё это время им руководило существо, давным‑давно запечатанное на этой поляне. А передо мной вспыхнула строка.
/Печать на затворённом русле: разрушена./
/Затворённое пробуждено./