Заложницы вождя

«ЗАБУДЬ МОЮ «КЛИКУХУ»

С мрачных небес падал на черную от копоти землю теплый, влажный дождь. Все вокруг здания доменного цеха раскисло, грузовые машины буксовали на каждом шагу, и прохожим то и дело приходилось подталкивать машины, чтобы вытащить их на сухое место. Обходя синеватые лужи, Борис вдруг приостановился и, как грустную новость, рассказал рыжему Генке о том, что два дня назад бесследно исчезла Эльза. Думал, приятель заинтересуется, посочувствует, но Генка, не глядя на Бориса, посоветовал:

— Есть о ком жалеть! Пропала и пропала, самому будет спокойней. Плюнь и разотри.

— Да как ты можешь? Ее без вины взяли!

— А вот это ты зря! У нас людей зазря не арестовывают. Может, вскрылись у твоей девчонки связи с немецкой разведкой? Те — арийцы и эти — арийцы, одним миром мазаны. Чего их жалеть? Они, гады ползучие, нас с тобой на Ладоге, помнишь, как трогательно жалели? Да я бы их всех своими руками!.. — Генка сжал кулаки и, не оборачиваясь, пошагал к дверям цеха.

После этого разговора обращаться за советом и поддержкой к друзьям-ремесленникам Борису Банатурскому расхотелось. Он понял: в «немецком» вопросе ему никто не поможет. А у него работа буквально валилась из рук, не мог перестать думать об Эльзе, фантазировал, рисуя самые жуткие картины.

Однажды, во время обеденного перерыва, Борис шел в столовую. И нежданно-негаданно, лицом к лицу столкнулись с бывшим уголовником по кличке «Топорик», с тем самым блатным, что столь неистово издевался над ним в вагоне, когда они ехали сюда из Вятки. Борис хотел было демонстративно пройти мимо, но бывший вожак первым протянул руку и дружески заулыбался:

— Здорово, «выковырянный»! Гад буду, рад тебя видеть! — «Топорик» был в новенькой телогрейке, подпоясан широким ремнем, на голове — солдатская шапка-ушанка и, самое удивительное, — был гладко выбрит.

— Здравствуй и прощай! — Борису было не до болтовни с этим неприятным человеком, тягостные думы одолевали.

— Чего такой колючий? Аль давно не битый! — в своей манере пошутил «Топорик».

— О чем нам толковать? Ты — блатной, я — нищий. Сам определил.

— Не блатной я, «седой», а гвардеец трудового фронта! — с удовольствием поправил «Топорик». — Хочешь, на твоих глазах козырного туза вытащу! Раз, два и… Опа! — Он потряс перед носом Бориса знакомым квадратным талоном с печатью. — Первый раз сегодня две нормы врубил, как пишут в газетах, с чистой совестью иду доппаек хавать.

— Свистнул талон, поди? — презрительно скривился Борис, хотел уйти прочь, но «Топорик» загородил дорогу.

— Представь себе, не свистнул, не стырил и даже не слямзил! Трудом своим доблестным заработал! — У бывшего вожака было желание поделиться с ним своей радостью. Лицо расплылось в довольной улыбке.

— Не верю я тебе.

— Клянусь! Чтоб мне сто лет воли не видать! Мамой клянусь! А ты куда хиляешь?

— В столовку, тоже талон имею.

— Счастливое совпадение! Слушай, «выковырянный», не рвись от меня, — лицо «Топорика» приобрело совершенно иное выражение. — Вместе почапаем в вашу обжираловку. Я, понимаешь, там еще ни разу не бывал, покажешь, что и как. — Бывший вожак пошел радом с Борисом, по дороге с жаром стал рассказывать были-небылицы о том, как по душе пришлась ему работа в сталеплавильном цехе, как поначалу он отлынивал от работы, был верен уголовному закону: «грязной тачкой руки не пачкать».

Борис вполуха слушал вчерашнего уголовника, постоянно ловил себя на иной боли, не верил ни единому слову «Топорика», а тот вдохновенно живописал про «живой огонь», про новых дружков-сталеваров. И вдруг приостановился возле огромной лужи:

— Я ведь тебе, браток-седой, по гроб жизни обязан.

— Чем же? Синяками, что ли?

— За дурака держишь? Шепни ты тогда, в бараке, своим корешам пару словечек, и мне был бы сплошной каюк. Хотя, понимаешь, и в стране Сибирии живо отыскали меня «воры в законе». На дело позвали, я отказался. И до сих пор «пришить» грозят, коль работенку горячую на заводе не брошу. Знаешь тюремную песенку:

«Грязной тачкой руки пачкать, ха-ха!

Это дело перекурим как-нибудь!..»

В столовой, исподволь наблюдая за новоявленным «гвардейцем», за обе щеки уплетающим пшеничную кашу, прозванную на комбинате «шрапнелью», Борис поймал себя на мысли, что «Топорик» и впрямь сменил кожу. И Борису захотелось излить бывшему уголовнику собственную боль, слишком тяжко было носить в душе непосильный груз. Конечно, «Топорик» — человек без нервов, без сантиментов, не та фигура, коей доверяют сердечные тайны, но что поделать, если верные друзья отвернулись, не хотят даже слышать про ссыльную немку, без которой ему нет житья. И вдруг «Топорик» поднял глаза от тарелки:

— Тебя-то какая змея гложет?

Вопрос был столь неожидан и задан прямо в лоб, что Борис, отбросив колебания, стал «исповедоваться» перед недавним уголовником, дивясь на самого себя. Заволновался, страшась ехидных подковырок блатаря, однако «Топорик» даже жевать перестал.

— Бывало, во время блокады, просыпался утром с мыслью о жратве, а сейчас… глаза открою и о девчонке все думы. — Борису было нисколько не стыдно признаваться в этом. — Что она со мной сделала, чем приворожила, ума не приложу. И, понимаешь, не русская она, совсем не русская.

— Со мной тоже, помню, похожее случилось, — «Топорик» не стал насмехаться над Борисом, — хорошо, что меня тогда в тюрьму упекли, а маруха моя с корешем утешилась. — И бывший уголовник тихо пропел: