Страница 40 из 44
На улице окончательно стемнело. Октябрьский вечер дышал уже настоящим, зимним холодом. Мы свернули с освещённого проспекта в глубь парка, на первую же аллею, засыпанную толстым шуршащим ковром прелых листьев. Здесь, под вековыми липами, не было ни фонаря — только тусклые огни далёких окон дрожали в редких лужах.
Я остановился под раскидистой кроной старого дуба, повернул Марину к себе, снова крепко обнял. Ей и вправду было холодно — она беззащитно, сразу уткнулась лицом мне в грудь, спрятала нос под воротник аляски и шумно, прерывисто выдохнула. Я чувствовал, как колотится её сердце — часто, испуганно, как у пойманной птицы.
Здесь нас могли слушать только шорох листьев да ветер в кронах.
— О чём вы говорили с Наташей? — тихо спросил я, поглаживая её по спине.
Марина притихла, вслушиваясь в стук моего сердца. Потом медленно подняла голову. В темноте её лицо казалось совсем бледным, фарфоровым.
— Она сказала, что я должна молчать, — глухо проговорила она. — Что если я хоть слово — маме, подруге, кому угодно — про неё, про этот вечер… у тебя будут огромные неприятности. И у мамы на кафедре. Она говорила так спокойно, Игорь. Ровно. И от этого спокойствия мне стало по-настоящему жутко. — Она сжала пальцами мою куртку. — Она ведь не пугала. Она правда может.
— Может, Маришка, — вздохнул я, убирая прядь с её лица. — С этими людьми шутки плохи. Но ты не бойся. Пока мы играем по их правилам — они нас не тронут. Мы им нужны целыми.
Она молчала, и я чувствовал, как её бьёт мелкая дрожь — и не только от холода.
— Мне страшно, Игорь, — вдруг вырвалось у неё, тихо и отчаянно. — Не за себя. За тебя. Я лежу ночами и думаю — а если завтра тебя снова куда-нибудь заберут? Как тогда, на целый год? Без объяснений, без прощания. Просто увезут — и всё. А я даже спросить никого не смогу, даже искать не имею права. — Голос её дрогнул. — Я только-только тебя нашла. А ты весь… ты весь как на тонком льду. Все эти люди, ножи, парки, кагэбэшники… Я боюсь однажды проснуться, а тебя нет. И никто мне даже не скажет, где ты.
У меня что-то сжалось в груди. Потому что она, сама того не зная, смотрела в самый корень. Я ведь и правда стоял на тонком льду — только лёд был потоньше и потемнее, чем она могла вообразить. Впереди была не просто опасная жизнь. Впереди была целая страна, которая через пять лет треснет и уйдёт под воду вместе со всеми их конторами, парками и ведомственными квартирами. И я один это знал.
— Тише, — я прижал её крепче, зарылся лицом в её волосы, пахнущие холодом и той самой лавандой. — Никуда я не денусь. Слышишь? Я слишком много прошёл, чтобы вот так пропасть. Я живучий, Маришка. Как кошка. Меня уже и ломали, и в интернат прятали, и ножом сегодня — а я тут, с тобой, живой и целый.
— Обещай, — прошептала она, вцепившись в меня. — Обещай, что не исчезнешь молча. Что бы ни было. Даже если увезут — найди способ. Одно слово. Чтобы я знала, что ты жив. Я всё вынесу, только не эту… не эту пустоту, как с тобой уже было. Обещаешь?
— Обещаю, — тихо сказал я. И в этот раз не соврал.
Она долго молчала, вслушиваясь в моё дыхание. Потом снова заговорил — уже про Наташу, про прогнозы, про валюту. Я выдал ей заготовленную полуправду: попался в прошлом году на схемах с валютой, хотел подзаработать на видиках, кинуть Вопилу — а тот оказался их клиентом. Контора взяла тёпленьким. И вдруг мои случайные прикидки по курсам и нефти сошлись с реальностью один в один. Они решили, что я уникум, провидец. Не посадили — потому что нужен. Комната, Таисия Петровна, английский — плата за прогнозы и способ держать под колпаком.
Врал складно. И внутри опять привычно скребло: как же надоело врать тем, кто дорог. Но всей правды — про старика из другого века в теле её мальчишки — ей знать было нельзя. Такая правда не сближает. Она отправляет в жёлтый дом.
— Ленка… — тихо спросила Марина, когда я замолчал. — Она ведь тоже из-за этого пострадала. Ты и ей врал?
— Врал, — честно ответил я. — Боялся впутывать. Думал, обойдётся, сам выкручусь. Не обошлось — потерял её. А тебе рассказываю. Потому что больше не хочу молчать с той, кто мне дорог.
Марина судорожно вздохнула и прижалась лбом к моему плечу. Вся её недавняя ревность к платиновой Наташе окончательно растаяла — её место заняло другое, взрослое, глубокое. Понимание того, в какую бездну я угодил.
— Она смотрела на меня как на соперницу, — прошептала Марина. — Наташа. Когда кровь тебе вытирала у машины. Это был не страх куратора за свидетеля. Это была… женская паника.
Я мягко улыбнулся, поцеловал её в макушку.
— Ей тридцать, Маришка. Она профессионал, для которого я — государственный проект и билет на повышение в Москву. Случись со мной что — её карьера кончится на глухой дальневосточной заставе. Вот и психует. Для неё я — ценная посылка, которую надо доставить целой. А ты… — я приподнял её лицо за подбородок. — Ты не посылка. Ты — то, ради чего я вообще хочу эту посылку доставить. Чувствуешь разницу?
Марина посмотрела на меня снизу вверх — и на её губах наконец проступила слабая, дрожащая, но такая тёплая, родная улыбка. Глаза блестели в темноте — не то от слёз, не то от далёких огней.
— Чувствую, — прошептала она и, приподнявшись на цыпочки, потянулась к моим губам.
И в этот раз поцелуй в холодном, тёмном парке был совсем иным. Без горечи, без страха, без лжи между нами. Двое живых, тёплых людей, вцепившихся друг в друга посреди огромной, засыпающей империи — которая казалась им вечной и незыблемой, а на самом деле уже неслышно, обречённо кренилась к своему концу.
И только я один слышал, как подо льдом, на котором мы стояли обнявшись, уже тонко, едва различимо потрескивает.