Страница 29 из 44
— Не в первый раз закрываю глаза на твои промахи, — холодно отрезал Зорин. — И этот слух про зону — твоя работа, я навёл справки. Испоганил мальчишке жизнь от лени и злости. А сейчас ты и вовсе зарвался. — Он медленно повернулся ко мне, и палец его уперся в мою сторону. — А ты, студент, заруби на носу. Ещё раз поднимешь руку на офицера при исполнении — поедешь не в спецшколу, а лес валить за Полярный круг. И никакие озарения тебя оттуда не вытащат. Понял меня?
— Понял, — спокойно ответил я, опускаясь обратно на стул.
И, несмотря на ноющую боль под рёбрами и трезвое понимание, что только что сглупил по-крупному, — улыбнулся.
Господи, как же я успел соскучиться по этому чувству. Совершенно неприличному, недостойному взрослого человека, постыдному — но такому сладкому. По тому простому, первобытному удовлетворению, когда наконец-то от души заезжаешь гадине в репу. Чехов выбил из меня страх, выбил спесь, но вот эту тёмную, звериную радость — не выбил. Она по-прежнему сидела во мне. И, кажется, никуда уходить не собиралась.
Итак, даже не обращая внимания на выходящего, ссутулившегося майора, Зорин продолжил, будто ничего и не случилось:
— Нефть.
Одно слово. Он произнёс его негромко, разглядывая меня поверх стакана с остывшим чаем, и в этом коротком слове было больше веса, чем во всех угрозах Пяткина. Полковник не давил, не нависал. Он просто смотрел — спокойно, цепко, как смотрит шахматист на доску, — и ждал.
Я мысленно усмехнулся. Вот он, настоящий хищник. Пяткин — мелкая шавка, кусает от обиды. А этот вцепился в единственное, что ему по-настоящему нужно, и не отпустит.
— Нефть, — повторил я. — Что конкретно вас интересует, Илья Игоревич?
— Всё, — просто ответил он. — Куда она пойдёт. Когда. И главное — когда страна снова увидит большие деньги.
Я помолчал, собираясь с мыслями. Тут можно было осторожно приоткрыть карты — ровно настолько, чтобы показать ценность, но не выдать источник.
— К сорока долларам за баррель она уже не вернётся, — наконец сказал я. — Во всяком случае, надолго — нет. Те жирные времена кончились. Дальше будет пила.
— Пила? — Зорин чуть приподнял бровь.
— Вверх-вниз, вверх-вниз. Как золото. — Я качнул рукой в воздухе, рисуя зубцы. — Подскочит — обвалится, снова подскочит — снова осядет. Никакого устойчивого роста. Просто болтанка на дне.
Полковник медленно поставил стакан на газеты.
— Допустим. А подскоки эти — от чего?
— От страха, — спокойно ответил я. — Любой короткий конфликт где-нибудь в Персидском заливе, любая заварушка у нефтяных вышек — и цена дёрнется вверх. Рынок паникует, все боятся, что перекроют поставки. Но... — я сделал паузу, — ненадолго. Подскочит и тут же сползёт обратно.
— Почему ненадолго? — Зорин подался чуть вперёд. Его это по-настоящему цепляло.
— Потому что нефти сейчас в мире — залейся. Эмираты, саудиты — они открыли кран на полную. У них этого добра под песком на сто лет вперёд, выкачать не успеют. Предложение огромное. А вот серьёзного потребителя, который выпил бы все эти излишки, пока нет. Запад своё уже взял, экономит, переходит на экономичные движки после семидесятых. Так что сколько ни пугай рынок войнами — на дне всё равно болото. Цену держит не страх, а тот, кто реально готов это всё купить и сжечь. А его пока нет.
Я замолчал.
А вот дальше говорить не стоило.
Потому что дальше я знал то, чего им знать было не нужно. Что по-настоящему, всерьёз и надолго нефть поползёт вверх только году к две тысячи четвёртому. И поднимет её не Запад, не война, не ОПЕК. Поднимет новый, ещё дремлющий гигант — Китай, который к тому времени проснётся, разгонит свои заводы на полную и начнёт жрать сырьё всего мира, как ненасытная топка. Вот тогда цена и рванёт к небесам.
Но до этого было восемнадцать долгих лет. И Советского Союза к тому моменту уже не будет на карте. А значит, и этим двоим — Зорину с его государственной горечью и Пяткину с его кобурой — все эти большие нефтяные деньги не достанутся. Просто потому, что не будет страны, в чью казну они могли бы лечь.
Так что про Китай, про две тысячи четвёртый, про всё это блестящее, недостижимое для них будущее я благоразумно промолчал.
— Значит, — медленно проговорил Зорин, внимательно следя за моим лицом, — большой нефти в ближайшие годы можно не ждать.
— Не ждать, — подтвердил я. — Затяните пояса, товарищ полковник. Надолго.
Он откинулся на спинку дивана и долго молчал, постукивая пальцами по колену. На его волевом, усталом лице проступила та самая тяжёлая, государственная дума, которую я уже видел. Кажется, он понимал больше, чем говорил. И, может быть, уже догадывался — не про меня, а про страну, — что затягивать пояса придётся не на годы. Что затягивать их будет уже некому.
— Хм. А у тебя, я смотрю, прояснилось в эфире, — Зорин сухо улыбнулся. — То «тишина», то целая лекция. Как же так, Пахомов?
— Да скорее всего это майор Пяткин эфир засорял, — я невозмутимо пожал плечами и кивнул на дверь, за которой только что скрылся опозоренный дядя Серёжа. — Как убрали помеху — так связь и наладилась.
Полковник коротко хмыкнул. В уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на одобрение — оценил.
— Ладно, — он махнул рукой, и в голосе снова прорезались начальственные, отеческие нотки. — Засоряет он эфир, не засоряет — разберёмся. А ты давай-ка марш на учёбу. И учись хорошо. Вот в этом я тебе не помощник.
— А в чём помощник? — тут же ухватился я, не упуская момента.
Зорин посмотрел на меня долгим, насмешливым взглядом. Прекрасно понял, к чему я клоню. Понял — и не повёлся.
— Иди, Пахомов, — спокойно сказал он. — Иди.
Я пожал плечами. Ну что ж, попытка не пытка. С таким матёрым волком с наскоку не получится — это тебе не Пяткин.
Поднялся со стула, кивнул на прощание и, всё ещё придерживая ноющий после зоринского удара бок, вышел из кабинета. Пора было на пару. Опаздывал я уже безбожно — Ковров и впрямь три шкуры спустит.