Кали-юга

ЭПИЛОГ

Ей снился бык. Он рыл копытом землю. Рогами бык тоже рыл землю. Пространство вокруг зверя уже было вдребезги изрыто траншеями и окопами, а бык все не унимался.

Огромный, яростный землекоп.

Подняв на Калину налитые кровью глаза, бык внезапно опустил рогатую башку и ринулся на девушку живым тараном. Калина не двинулась с места. Перед столкновением, казалось бы, неминуемым, бык внезапно сбавил ход, свернул в сторону — и лишь потерся на ходу о Калину могучим боком, игриво и ласково, как огромный кот.

После этого финта бык захрапел, фыркнул, словно рассмеялся — и развалистой рысцой побежал по лугу вниз, к реке, где призывно мычали коровы.

Много коров, целое стадо.

Калина открыла глаза.

— Нет, — сказала медсестра, дородная тетка в смешном чепце. — Оставайся в палате, никуда ходить не надо. Доктор сказал: если все будет хорошо, завтра он разрешит прогулки. Во дворе цветет сирень, тебе понравится.

— Да, — согласилась Калина. — Я люблю сирень.

С ней уже такое бывало. В течение недели, прошедшей с того момента, когда она осознала себя в госпитале, в палате интенсивной терапии, — небольшие промежутки времени, случалось, выпадали из ее памяти, словно их и не было. Вот как сейчас, от пробуждения до ответа медсестры.

Калину это не беспокоило.

Судя по реакции окружающих, в такие минуты она вела себя адекватно, действовала и говорила, как обычно, не вызывая беспокойства у персонала. Да и память позже восстанавливала кое-что из выпавшего, лишний раз подсказывая: все в порядке.

Выпадения происходили все реже, обещая вскоре прекратиться совсем.

— Я слышала шум за дверью, — сказала Калина.

Она действительно слышала шум. Просто забыла, а теперь вспомнила.

Медсестра промолчала.

— Вы, тетя Оля, с кем-то спорили. Он стучал костылями, настаивал, потом ушел.

— Дурой меня назвал, — пожаловалась медсестра. — Сам-то больно умный!

— Слов я не разобрала. Кто это был?

— Третий день к тебе рвется, — прямой ответ на вопрос медсестра проигнорировала. — Я ему говорю: нельзя! Врач запретил. А он ни в какую… Еще и обзывается! Я ему, между прочим, в матери гожусь…

— А вы бы пустили, — предложила Калина. — Он бы и не обзывался.

— Врач запретил, — повторила медсестра. — Приказ есть приказ, должен понимать. А ты, девонька, готовься. Через полчаса приду уколы делать.

Калина вздохнула:

— К чему тут готовиться? Штаны заранее снять, что ли?

— Штаны тебе завтра выдадут, для прогулок. Сорочку задерёшь — и ладно. А я уж тут как тут, со шприцем…

Медсестра всплеснула руками:

— Ой, горе горькое! У тебя ж под сорочкой и нету ничего! Ни иголку воткнуть, ни парню показать! Насмотрелась я, когда тебя от пролежней массировала. Ты ешь больше, поняла? Кушай, поправляйся…

— Тесно мне, тетя Оля, — пожаловалась Калина. — Тесно, понимаете?

— Да чего ж тебе тесно? Одна в палате, без соседок. Вон сколько места!

— Мне не в палате, — Калина похлопала себя по плечу. — Мне в этом тесно.

— Вот дурная… Тесно ей! А анализы хорошие, в норме…

— Места, говорю, мало. Вам не понять.

— А что там понимать? Что я, девкой не была? И мне было тесно. Мамка мокрым полотенцем лупила, ругалась. А как выскочила я за моего Николая Ивановича, так и попустило. Я рано замуж вышла, и девятнадцати не было. Сейчас так не умеют, не хотят…

Ворча себе под нос, медсестра вышла.

Три минуты сорок восемь секунд Калина сидела на постели без движения, глядя в окно. Ей не требовались часы, чтобы знать точное время: 03:48. За окном в больничном саду действительно цвела сирень. С третьего этажа кусты были не видны, но Калина смотрела так, будто видела цветы, белые и лиловые гроздья, и даже ощущала запах.

Потом она перевела взгляд на четырнадцатидюймовый монитор «Samsung», укрепленный на кронштейне рядом с окном. Монитор замерцал, появилось изображение.

Лео, одетый в смешную пижаму с пингвинами — явно с чужого плеча — сидел на кровати примерно в той же позе, что и Калина. Загипсованную правую ногу он вытянул вперед и примостил на табурет.

Возле спинки кровати скучали костыли.

В палате, где обосновался младший сержант Вахненко, было такое же окно и такой же монитор на кронштейне. На мониторе была видна маленькая Калина, маленький мониторчик в ее палате, микроскопический Лео на нем…

Зеркальный коридор.

— Чего ты ломишься? — спросила Калина. — Тебя все равно не пустят. Ты Лев, или кто? Где твоя гордость, царь зверей — пороги обивать?

— А вдруг? — предположил Лео. — Если долго мучиться…

Звук шел из встроенных динамиков.

— Царю зверей положено спать двадцать часов в сутки! Гордо и величественно, понял?

— Ага, и просплю самый важный момент!

— Какой?

— Когда меня к тебе пустят!

— Тебе разрешение нужно? Давай я тебе допуск сделаю.

На мониторе возникло дополнительное окно. Замелькали каталоги, папки, файлы. Один файл открылся, в тексте возникли правки, но окно сразу же схлопнулось без сохранения изменений.

— Допуск я и сам могу! — Лео погрозил Калине пальцем. — Нет уж, я по-честному хочу, без этих штучек…

— Тетя Оля скоро вернется с уколами, — предупредила Калина. — Будешь подглядывать, оторву голову. Вот как пустят тебя ко мне, так сразу и оторву.

— Я не подглядываю! — возмутился Лео. — На что там смотреть? Ни иголку воткнуть, ни парню показать…

— Оторву, — напомнила Калина. — И не только голову.

— Рви, — согласился Лео. — Не жалко.

Его всклокоченная шевелюра стояла дыбом. Лучи солнца, просеянные сквозь стекло и ажурную гардину, зажгли вокруг головы Лео маленький костер. Даже жалко отрывать, честное слово.

Рыжий клоун, подумала Калина. А я тогда какой? Белый?

Черный?!

«Кали…», — отдалось эхом в невозможной дали. Словно кто-то мазнул по небу горячей смолой. И сгинуло, стихло, обесцветилось.

Картинка подавалась на мониторы с камер наблюдения, укрепленных под потолком в дальних углах палат. Было забавно смотреть на себя сверху вниз. Звук шел из динамиков с легкими искажениями, и это тоже было забавно.

Как с дрона, с глухой тоской подумала Калина. Ну, почти.

— Свинство, — сказал Лео, притворно хмуря брови. — Не прощу.

— Чего ты не простишь?

— Ты же обрадовалась, правда? Я видел, обрадовалась…