Страница 80 из 89
— Я его четыре дня Свечкой звал, — сказал лысый. — Он на своем мече помешанный был, светит и светит. Свечка и Свечка.
Он присел, закрыл сидящему глаза ладонью, будто это что-то меняло, и поднялся.
— Дурак, — сказал он. — Я им сказал: внизу, после. Я им по-русски сказал.
— Понял, — сказал Костя. — Внизу, после.
— Понял, — кивнул лысый. — Ну вот и я не скрываю. Мы бы вас положили после, и вы бы нас положили после, и мы это оба знали и оба шли. А эти двое не дотерпели, и теперь их нет, а мы стоим.
Обшаривал он быстро и привычно, не глядя в лица.
С Семена снял пояс, вытряхнул из-за пазухи два флакона густого темного стекла, стянул с шеи кулон на шнурке.
С Кирилла — кольцо с левой руки, простое, без камня, и еще один флакон, поменьше, зеленый, который лысый повертел и сунул за голенище отдельно от прочих.
(Наблюдаемое. Зелье силы, х2. Кулон выносливости. Кольцо силы. Зелье восстановления.)
— Эй, — сказала Нора.
— Что «эй»?
— Дроп поровну. Ты сам сказал полчаса назад.
— Дроп с твари поровну, — сказал лысый, не оборачиваясь. — А это мои люди. Я их кормил четыре дня, я их сюда привел, и я их тут положу. Мелочь моя.
Нора шагнула вперед, и Костя поймал ее за локоть.
Он смотрел не на флаконы. Он смотрел на меч, который так и лежал на камне между ними, и светил синим, и на который лысый за все это время не глянул ни разу.
— А железку не берешь? — сказал Костя.
Лысый выпрямился, насколько позволял потолок, и посмотрел на меч, и сплюнул.
— Беру, — сказал он. — Только не себе.
Он поддел клинок носком сапога и толкнул по камню в их сторону.
Меч проехал по мокрому и остановился у ног Бьорна.
— Слушай сюда, спаситель, — сказал лысый. — Он двуручный. У меня алебарда, и я ее с восьмого этажа не выпущу. Ведьма моя железо в руках держать не умеет вообще, у нее пальцы для другого. Длинный стреляет и в рукопашную не ходит, ему эта дура только мешать будет.
Он загнул третий палец.
— И продать его нельзя. Совсем. Он у меня в мешке будет лежать восемьсот искр мертвым весом, и я его выкину на третьем этаже вверх, потому что тяжелый.
— Это все причины? — сказал Костя.
— Нет, — сказал лысый. — Это те, которые про меч. А теперь та, которая про вас.
Он поднял голову.
— Нас трое, — сказал он. — Внизу четырнадцатый. Ты сейчас можешь развернуться, уйти назад в тот зал с мешками и пойти к тому большому, потому что оттуда есть выход наверх, и ты его знаешь. И тогда я туда не пойду и просто сдохну тут.
Он сказал это, будто зачитал реп про прогноз погоды.
— Я тебе плачу вперед, — сказал он. — Восемьсот искр железом за то, что ты не развернешься. Пацан его свалил, пацан и решает, кому нести. Мне все равно кому, лишь бы вниз со мной шли четверо, а не двое.
— А после низа? — сказал Костя.
— А после низа я его с трупа сниму, если у меня получится, — сказал лысый. — Я же тебе честно все говорю, спаситель. Я тебе с первого дня честно все говорю, и ты за это меня и не убил.
Дэн смотрел на меч и не наклонялся.
— Не мой, — сказал он. — Он мне до подбородка.
— Тогда кому?
Ответил Бьорн.
Он подошел, взял клинок одной рукой, поднял, взвесил — и в его лапе двуручник смотрелся почти нормально, как смотрится хороший инструмент в руке человека, который всю жизнь работал руками.
(Клинок исповедника. Двуручный меч. Уровень предмета: 12. Класс: любой.) (Особое свойство «Отпущение»: тот, кого добил этот клинок, не будет поднят и не пойдет в дело. Владелец при добивающем ударе восстанавливает часть здоровья.) (Предыдущих владельцев: не менее троих.) (Стоимость: 800 искр. Продаже не подлежит.) (Внимание: ваш уровень ниже требуемого. Урон снижен. Точность снижена.)
Бьорн дочитал и не сразу опустил руку.
— Не пойдет в дело, — сказал он.
— Чего? — сказал Дэн.
— Тут написано, что кого им добьешь, того потом не поднимут, — сказал Бьорн. — И в дело не пустят.
Он посмотрел на стены низкого коридора, на мокрый камень, на то, из чего сложена вся эта Башня сверху донизу.
— Значит, тут можно и так, — сказал он. — А мы не знали.
Костя молчал.
— Двенадцатый, — сказал Бьорн, взвешивая клинок еще раз. — Мне до него два уровня. Он у меня сейчас бьет хуже топора.
— Носи, — сказал лысый. — Дорастешь.
Бьорн перекинул перевязь через плечо, и синий свет ушел ему за спину, и в коридоре стало темнее на треть.
Коридор кончился через сотню шагов, и кончился он проемом.
Костя вышел в него первым и остановился, и за ним встали все, потому что дальше идти было нельзя, пока не поймешь, куда ты пришел.
Это был не зал.
Это была полость, и она была огромная, и она была теплая.
Костя понял это кожей раньше, чем глазами: тут стояло градусов на десять больше, чем в коридоре, воздух был влажный и густой, и он шел волнами, медленно, будто где-то работало что-то очень большое.
Он поднял факел.
Стены полости были красные.
Они шли складками, и по складкам ходило движение, и Костя стоял и смотрел, как стена перед ним поднимается и опускается.
Она дышала.
— Костя, — сказала Нора очень тихо. — Костя, что это.
Он не ответил, потому что ответа у него не было, и потому, что за спиной у него в этот момент погас синий свет.
Не мигнул. Погас.
— Бьорн, — сказал он, не оборачиваясь.
— Вижу, — сказал Бьорн. — Он холодный стал. Он тут не светит.
Костя поднял факел выше.
И увидел, что в этих красных складках, по всей стене, снизу и до того места, куда доставал огонь, сидят люди.
Вросшие. Кто по грудь, кто по пояс, кто по самые плечи. Они висели рядами, одни выше, другие ниже, головы у всех были опущены, и у ближайшего к Косте на вдохе стены поднялась грудь.
Он был живой.
Они все были живые.
(Уровень четвертый.) (Основание кармана.)
Лысый за спиной сказал что-то короткое и грязное и стал отступать, и Костя услышал, как он уперся спиной в своего же длинного и как тот его не пустил.
И тогда из глубины полости, из-за красного, донесся голос.
Он был низкий и мокрый, и шел он не из одной точки, а как будто из всех стен разом, и он произнес одно слово.
— Свежие, — сказал он.
Стена на этом слове дрогнула вся, от пола до темноты наверху, и по рядам вросших прошло движение, как проходит ветер по полю.
Головы стали подниматься.