Страница 45 из 89
— А она и переваривает. Просто медленно, чтоб растянуть.
— Проверка, — сказал третий, тихий, лет тридцати, и Костя заметил, что он до этого молчал весь вечер. — Нас проверяют. Всех, кто умер. Кто дойдет, того пустят.
— Куда пустят?
— Не знаю куда. Дальше.
Над этим посмеялись, но незлобно, и было видно, что этот спор тут ведут уже годы и что каждый держится своей версии, потому что без версии тяжелее.
А потом Гуга сказал от котла, не оборачиваясь:
— А я думаю, ей просто кто-то нужен.
В таверне немного притихло.
— Чего?
— Нужен ей кто-то, — сказал Гуга. Он мешал в котле и говорил в котел. — Сама она не может. Не знаю, почему не может, но не может. Ей человек нужен, внутри. Чтоб держал.
— Чего держал?
— Ее, — сказал Гуга. — Она ж стоит. Стоять само не стоит, стоять надо чем-то.
Секунду было тихо, а потом за столом у входа заржали, и кто-то крикнул, что Гуга шестой год стоит и потому у него все на свете стоит и держится, и заржали громче, и Гуга тоже засмеялся, и разговор поехал в другую сторону.
Костя сидел с пустой чашкой и смотрел ему в спину.
Он не понял, почему ему стало холодно.
Он вышел на настил ближе к полуночи, потому что в таверне стало нечем дышать.
Ночь в джунглях гудела. За частоколом орало, свистело, трещало, и где-то далеко ухало что-то большое, ритмично, как насос. Небо над пологом было темное, без звезд.
Костя сел на настил, свесил ноги и достал из-за пазухи лист с доски.
Он развернул его на колене и в свете из таверны еще раз прочел эти большие косые буквы, которые уползали вниз.
Она говорила мне не отпускать руку. Я отпустил.
Костя посидел, потом сложил лист и убрал.
Он думал не про мальчика. Он думал про то, что придется ему сказать. Что тетя Вера жива, наверное, она ведь не самая слабая, она пять дней ходила по мертвому лесу и не сдохла. Только вот врата закрылись, а она осталась внутри, и внутри теперь девять человек, и никто из них не выйдет никогда.
И что сказать девятилетнему, Костя не знал.
Он сидел с этим, и в какой-то момент поймал себя на другом.
Он поймал себя на том, что ему хорошо.
Хорошо по-настоящему, всем телом. Наелся. Выспался. Свои живы, все пятеро, и один из них смеялся сегодня так, что дрожал стол. У него есть щит, дешевый, но свой. У него в кармане пятнадцать искр и лист с заданием, которое он взял не за деньги.
И еще он поймал себя на том, что за весь день ни разу не покосился в угол.
Костя скосил глаза туда.
(Готовность: 0 %)
Ноль. Как вчера и как позавчера.
И он вдруг понял, что не боится этого нуля так, как боялся вчера утром. Что за день он к нему привык. Что цифра, которая шесть дней висела у него над плечом и считала его, как считают вес скотины, перестала считать, и это, если по-честному, было облегчение.
Никто не смотрит. Никто не мерит. Можно жить.
Костя посидел с этой мыслью и не заметил в ней ничего дурного.
За спиной скрипнул настил, и рядом села Нора. Она принесла две чашки и одну поставила ему.
— Не спится?
— Душно.
Они посидели молча. Нора отпила и сказала:
— Ты чего у доски взял? Курт говорит, ты какой-то лист снял и не сказал какой.
Костя достал лист и отдал.
Нора читала долго, дольше, чем нужно на четыре строки.
Потом сложила его и вернула.
— Я эту женщину помню, — сказала она. — Она у арки ходила и спрашивала. Ты ей жетон отдал.
— Отдал.
— И она ушла.
— Ушла.
Нора смотрела в темноту за частоколом.
— Ты понимаешь, что она в лесу осталась, — сказала она.
— Понимаю.
— И что ты ему это скажешь.
— Скажу.
— Костя. — Нора повернула к нему голову. — Ты берешь себе задание, за которое надо будет сказать девятилетнему, что его тетя не придет. Ты понимаешь, что это не задание. Это ты сам себе наказание выписал.
Костя допил и поставил чашку на настил.
— Она мне сказала: спасибо, я его найду и отдам ему, — сказал он. — Про жетон. Она думала, что найдет его и отдаст ему железку, чтоб он вышел. И пошла его искать, а он уже был здесь и искал ее.
Он помолчал.
— Кто-то должен ему сказать, что она его искала до конца, — сказал он. — Иначе он всю свою жизнь, сколько ее там осталось, будет думать, что отпустил руку и все.
Нора долго ничего не говорила.
Потом встала, забрала обе чашки и сказала, глядя куда-то в частокол:
— Ладно. Я с тобой пойду.
— Куда?
— К этой Мамке, — сказала Нора. — Или куда там надо. Куда пойдешь, туда и пойду.
И ушла в таверну, и Костя остался на настиле один, и ему было хорошо, и он по-прежнему не видел в этом ничего дурного.