Удачное вложение

Обхватив Данко за талию, я потащила наверх его футболку — ту самую, что выдала из своих вещей. Он, не сводя с меня нетерпеливых, голодных глаз, тоже помог мне раздеться и, осторожно придерживая, уложил на узкую кровать. Длинные волнистые прядки упали мне на лоб и плечо. Я запустила пальцы в его густые, шелковистые волосы, притягивая к себе любимое лицо, и он, безотрывно целуя меня, опустился сверху. С каждым трепетным вдохом и дрожащим, прерывистым выдохом, с каждым движением и касанием губ, с каждым стоном и вскриком я чувствовала, как спадает с меня ощущение грязи и жгучего стыда, что причинили мне посягательства Беркута. Мне становилось легче дышать, горячая кровь, разгоняясь, бежала по жилам, возвращая утраченные силы.

Мы лежали поверх скомканного одеяла, вдетого в застиранный, но белоснежный пододеяльник с прорезью-восьмеркой, обняв друг друга, сплетясь руками и ногами. Горячие тела ощущались как единое целое, комнату наполняли ароматы страсти и нежности. Я прислушивалась к ровному дыханию Данко, к ударам его сердца, которое еще недавно стучало громко и часто, а теперь успокоилось и билось размеренно. Живое, горячее сердце. И мне вдруг подумалось, что не важно, будет ли дальше что-то между нами, но этим чужеродным существам я забрать его не позволю. Вскоре он тихонечко засопел. Разгладился напряженный лоб, губы тронула легкая улыбка, лицо стало спокойным и умиротворенным. А я, проваливаясь в сон, вдруг услышала, как за деревянной стеной переговариваются два голоса: сердитый и невозмутимый. Сердитый, разумеется, принадлежал Кузьминичне, а второй, кажется, Оити.

— Вот же бесстыжая эта Ульянка! — ворчала вредная бабка. — Натворила делов, притащила в дом черт знает кого. И ведь ее пустили, не выгнали, обещали помочь, а она… Тут же из трусов выпрыгнула! Никакого приличия. Видит же, женщины пожилые, старой закалки, еще с тем воспитанием!.. А она прямо у всех на глазах уединилась с этим… и кувыркается, небось, там! Тьфу, просто слов нет!

— Да бросьте вы! — раздался приглушенный голос Оити, в котором просквозило недовольство. — Пусть делают, что хотят. Так даже лучше. Хоть удержит здесь его сильнее, связь будет крепче, на отшиб тянуть не станет. Хоть бы об этом вы подумали! Мало ли что люди за запертой дверью делают.

— Да то люди, а этот… тьфу, — в сердцах сплюнула Кузьминична. Следом раздался скрип половиц.

Я представила, как она вразвалочку, с трудом переставляя свои артритные ноги, утиной походкой отправилась восвояси, и тихонько фыркнула в подушку. Сейчас мне было слишком хорошо и уютно, чтобы ханжество сварливой бабки могло испортить мне настроение. В моих объятиях спал любимый. Я чувствовала его горячее тело каждой клеточкой кожи, и перед внутренним взором до сих пор стоял его восторженный, обожающий взгляд, который отзывчивое любящее сердце ни с чем не способно спутать. Это было то самое абсолютное знание, когда ты уверен в своем избраннике на все сто процентов и нет даже тени сомнения, что ваши чувства взаимны. То самое — редкое, верное, драгоценное, настоящее.

А когда всплывают то уколы ревности, то недомолвки, то ложь, то странные поступки, которые ты списываешь на сложный характер, плохое настроение, неудачный день — на все, лишь бы отгородиться от истинной причины… Это уже все не то. И можно сколь угодно долго затыкать уши и не слушать звоночки, но когда ты встречаешь настоящее, с большой буквы, истинное, своё — вот только тогда ты понимаешь, что все предыдущее было фальшью, самообманом или просто заблуждением.

С благодарностью к Оити, которая защищала нас от сварливой Кузьминичны, я заснула.

Утро началось суетливо. Нам с Даниилом не удалось долго понежиться в постельке. Я, правда, и так не собиралась разлеживаться: в планах было скорее начинать подготовку к встрече с Ильиничной. Нужно было не только сварить зелье, но и четко заранее продумать вопросы: вряд ли мне дадут самой устанавливать продолжительность сеанса связи с умершей. Заслышав шум и беготню, я бросилась одеваться. Данко хлопал сонными глазами и сладко потягивался на кровати.

— Я схожу посмотрю, а ты еще поспи, пока очень рано, — сказала я, взглянув на часы.

— Не хочу без тебя спать.

Убедив его все же подождать в комнате, я осторожно выскользнула за дверь.

— Паучиха! Паучиха! — услышала я чей-то громкий шепот.

— Ох, господи, беда за бедой на наш дом! — Этот ворчливый голос я бы уже ни с чьим не спутала.

— Сама заявилась! Где это видано?

— Не к добру, ой, не к добру!

— Паучиха, будь она неладна, что же ей нужно? Это после вчерашнего!.. Не нужно было туда таскаться.

Я прокралась в сени и столкнулась там с цыганкой, подглядывающей из маленького окошечка на улицу.

— Зара, что случилось? — потирая глаза, спросила я. — Что за паника, какая Паучиха? Это же прозвище, да?

— Идет, вон идет, — скривившись, пробормотала Зара.

— Если она еще только идет, откуда вы знаете? Тут уже давно ор стоит!

— Да соседи забегали, предупредили. Она дорогу спрашивала к дому, а как ей не сказать, им пришлось сказать, но они вот побежали наперед.

— Я ничего не понимаю, кто такая Паучиха?

— Так из здешних же, неужели не ясно? — с досадой сказала Зара. — Растревожила ты их гнездо, что ли. Они и так никогда сюда не наведывались, но чтобы Паучиха!..

— И кто она такая, королева их, что ли?

— Да почему королева? Просто ткачиха местная. Но у них же не бывает просто. Если ковер ткет, то в рисунок защиту или порчу вплетает. Если рубашку кому-то тачает, то нитями судьбы ее прошивает. Мы и сами-то до конца не знаем, все слухи слушаем, да передаем из уст в уста. Мол, что не так сделаешь, Паучиха зашьет тебя в какой-нибудь мешок или, еще хуже, в кожаный хлыст. Похлеще Оитиных куколок сделает.

В доме внезапно все стихло, и по напряженной звенящей тишине я догадалась, что Паучиха уже в доме. Снова раздались негромкие голоса, и мы с Зарой перешли в гостиную. Там уже были Кузьминична с хозяйкой, да Оити. Данко послушно остался в комнате, но мне вдруг подумалось, что из-за колдовства вуду он просто не способен приблизиться к здешней.