Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 24 из 57

Оказывается, иметь семью — это так сложно. «Я их люблю, но они меня бесят». Как это вообще может быть?! Я могла бы сказать подобное о некоторых своих знакомых, с которыми жила в Улье, но нас с ними не связывало кровное родство. Мне всегда казалось, что родственники — это люди, которые всегда тебя поймут и поддержат, вне зависимости от обстоятельств. Потому что испытывать к тебе отрицательных чувств не могут по определению. Якобы кровь против крови не пойдёт. Выходит, я ошибалась?..

С другой стороны, мои родители подкинули меня когда-то к дверям приюта, и ничто не остановило их. Раньше я пыталась надеяться, что это было сделано ради меня: чтобы ребёнок не умер от голода, его отдали туда, где смогут его накормить. Они, конечно, не представляли, что приют на Фонарной улице — худшее место на свете, и что я сбегу оттуда, как только появится возможность. Наверное, они просто были не очень умными людьми — так думала я.

Но вдруг… вдруг я просто очень громко плакала, как все голодные младенцы, и это так раздражало их, что любовь в конце концов стала меньше раздражения? Вдруг меня положили на приютское крыльцо, чтобы просто избавиться?..

Нет, об этом нельзя думать, невозможно думать! Раздражение не может победить любовь. Я читала, что любовь вообще всё побеждает. Даже смерть. Так было написано в книжках Элиханы, причём не в сказках, а в очень серьёзных романах. Значит, это правда.

Между прочим, даже Рестина, жена конокрада с третьего этажа, обожала обоих своих детей, хотя иногда их тоже было нечем кормить. Да что там! Она всех детей обожала. Я знала, что если прибегу к Рестине, то обязательно обзаведусь ржаным сухарём или, в лучшие дни, куском творожной запеканки. Знала, что меня всегда выслушают, если мне совсем паршиво и захотелось поныть, а то и обнимут. Рестина была полной, грузной женщиной, не очень опрятной, как и все жительницы Улья, но пахло от неё всегда приятно. Ещё у неё был тихий успокаивающий голос и совершенно замечательная улыбка. Даже её глаза улыбались, лучились светом, как небо над Трабастаном в ясный день…

Я резко остановилась, зажмурившись. Последний раз я видела эти глаза широко открытыми, мёртвыми — видела, сбегая по узенькой лестнице с чердака, где меня только что чуть не убили. Я видела разбитую голову Рестины и много-много крови вокруг, но осознала это всё уже позже, потому что в тот момент просто не могла вместить в себя ещё больше ужаса, чем во мне было. Если бы я соображала, я бы поискала её детей… Надеюсь, они всё-таки выжили.

…Кто-то, пробираясь сквозь поток людей, толкнул меня вбок, и я чуть не вылетела на рельсы. К счастью, удалось удержаться.

Мимо процокали копыта, прозвенели колёса. Моих ноздрей достиг успокаивающий лошадиный запах.

Не люблю Марееву перспективу из-за этой вечной тесноты, но иногда обстановка здесь может быть очень отрезвляющей. Хвала святому Трабастану, что я смогла вовремя прервать поток воспоминаний. Потому что иначе в них можно потонуть, как в водах Бай-ес.

А у меня нет времени тонуть.

Я должна делать свою работу, чтобы как можно дальше уйти от той перепуганной девочки, которая шесть лет назад забыла поискать детей убитой Рестины.

Нет её больше, этой девочки, не должно быть.

Галерея находилась на площади Эколфа Пятого — одной из тех незримых точек, которые отделяют один район от другого. За площадью начинался Лаикки — земля моей мечты, в сторону которого лучше было сейчас вообще не смотреть.

Площадь Эколфа Пятого — хлебное место для попрошаек всех мастей. Это территория «красных» — банды, которая орудует и в Лаикки, и на прилегающих к нему улицах, включая площадь. Неудивительно: «красный» район соседствует с Лаикки. Разумеется, у него есть официальное название, но я всё-таки говорю так, как привыкла. Тот же Лаикки на трабастанском жаргоне называется вообще «чёрным», но никогда я про свой любимый район так не скажу, есть какой-то внутренний запрет. «Цвета» банды и района могут различаться — банды объединяются, или, наоборот, разбиваются на отдельные шайки. Несведущий человек может легко запутаться, но у людей того круга, к которому я некогда принадлежала, своя структура, которую нужно чувствовать, иначе можешь нарваться на неприятности. Храни тебя святой Трабастан, если ты решишь хотя бы денёк поработать на чужой территории. Нет, конечно, можно испросить дозволения у Красной Головы и провернуть в том же Лаикки какие-то свои делишки, даже если ты не принадлежишь к «красным». Но процент с добычи, который ты ему принесёшь, будет достаточно высок. А если ты попытаешься нажиться здесь без ведома Красной Головы, то… в общем, можешь считать, что тебя уже нет. Даже самые ловкие карманники работают незаметно только для тех, у кого глаз не намётан. Знающие люди тебя мигом вычислят и сдадут.

Я была слишком мелкой во всех отношениях и никогда не беседовала с Красной Головой. И вообще старалась держаться подальше от этого места. Но пересекала площадь я быстро, опустив голову. На всякий случай. Как будто я слишком занята и очень тороплюсь.

Не знаю, смогу ли я когда-нибудь совладать со своим страхом. Смогу ли пройти спокойно мимо тех, в мире которых когда-то жила. Иррациональное чувство, совершенно дурацкое — словно меня может затянуть в это сборище, как в водоворот. Словно чья-то рука с наклеенными струпьями вдруг схватит мою — и уже никогда не отпустит.

Глупо, очень глупо.

Но страшно до невозможности.

Вот оно, нужное мне здание — из благородного багряного гранита, с большими окнами, с затейливыми решётками на первом этаже. Деревянная дверь, бронзовая ручка.

Я нырнула в полумрак и прохладу холла, как в воду, спасаясь от жаркого дня. Забыла постучаться, конечно — но, как выяснилось позже, это и не нужно было. Диу Кульрем всё равно не услышал бы меня из соседнего зала.

В безоконном холле, вместо привычных газовых рожков, я увидела навесные канделябры с толстыми белыми свечами. Блики на позолоте, запах воска, смешивающийся с тонким ароматом неизвестных мне цветов. Цветы стояли на столике и комоде в высоких вазах, настолько воздушных и хрупких на вид, что рядом с ними было страшно дышать. Одна мне особенно запомнилась: изящная, перламутровая, с настоящей маленькой картиной на боку — а на картине лесное озеро и чудесного вида женщины в струящихся платьях, танцующие на берегу…

Стоит ли упоминать, что эта ваза тут же попала в мою воображаемую гостиную? Думаю, это излишне.