Страница 148 из 551
Тем временем Иван Милославский передал все права на девушку ее мужу, ударив плетью по спине. Софья мельком подумала, что она бы не согласилась на подобную наглость. Она — женщина, а не так вот…
Но наконец молодых повели в церковь. Всех, кто встретился, разгоняли с их пути, чтобы не перебежали им дорогу, не навлекли беду…
Ни Софья, ни царевны в церковь не отправились. Неприлично это…
Оставались в той же палате. Младшие царевны — за занавесью, старших же, в том числе ее, ну и Евдокию заодно, усадили за общий стол — Алексей настоял. А почему нет?
Все царевны, кстати, выглядели по-разному. Если Анна и Татьяна были спокойны и чуть задумчивы — им-то такого не досталось, то Ирина Михайловна явно была раздосадована, сверкала глазами. Она и атаковала первая.
— Вы, сестрицы, обратно, в Кремль, не собираетесь ли?
Сестры переглянулись, качнули головами. Какой там Кремль! Они уж и забыли, когда жили, подчиняясь всем его правилам, хоть писаным, хоть неписаным. Софья вот точно знала, что Татьяна уже давно выбирается из Дьяково на этюды. Сидит на берегу реки, пейзажи пишет…
А запри ее в клетку?
Да она от тоски помрет!
— А ты пригласить хочешь, Аринушка? — Татьяна и ответила первой. Творческая натура, огонь-баба…
— То ж не от меня зависит, от братика нашего…
— Братику не до нас, у него теперь новая жена.
— Не из ваших ли выкормышиц? Недаром ведь Сонькина прислуга от нее не отходит?
— Из Милославских, потому Сонюшка о родственнице и заботится. А тебе-то какая в том печаль?
— Вы уедете, а нам тут жить…
— А ты не задевай всех подряд, и жить будет куда как легче, — посоветовала царевна Анна. — А то властна ты не в меру, иногда кажется, что ты братику нашему не сестра, а жена.
Вот это был удар.
Ирина Михайловна пошла красными пятнами, прикусила губу…
— Давно ли ты, Анька, со мной так разговаривать силу взяла?
— Ты бы, Аринушка, не о моей силе задумывалась, а о своей доле. Сама век в девках, так и Дуняшу решила под свой венец постричь? Нельзя так. Девке уж двадцать, а она знает меньше, чем та же Сонюшка. Ни принять кого, ни поговорить, разве что шелками шить умеет, так на то и без нее мастериц хватит. А царевне бы о другом думать след…
Дунька вспыхнула маком, но смолчала, переводя взгляд темных глаз с одной тетки на другую.
— А то не тебе решать…
Ирина Михайловна змеей шипела.
Татьяна улыбалась ей так, что было неясно, у кого клыки ядовитей.
— Ты молись, Аринушка, чтобы мы обратно не вернулись. А то ведь займемся… решением. Наплачешься тогда, отольются кошке мышкины слезки. Али не помню я, как ты Анну травила, как на меня брату наговаривала?
— Не бывало такого!
— Да неужто? Вот и пусть не будет. А то не обрадуешься… Ежели мы вдвоем сюда вернемся, так ты радости не испытаешь…
Вот это уже правильно, отметила для себя Софья. Пугать ее, пугать и побольше. Сейчас она силу почувствовала без сестер, приближенной к брату себя возомнила. А надо ей напомнить, что номер-то ее десятый. И что ежели ей всерьез заняться — хрупнет, как пирожное-безе.
Тогда пакостить она все равно будет, но исподтишка. Тихо-тихо…
Да и призадумается, выгодно ли ей гадить тем, кто в Дьяково. Сейчас-то она одна, сама себе хозяйка. А станет их опять трое, да еще младшие царевны подросли…
На лестнице зашумели, возвращалась свадьба, щедро осыпаемая льном и коноплей.
Теперь уже всех кормили по-настоящему, так, что стол в буквальном смысле слова ломился. Но молодые все равно не ели. Сидели, глядели друг на друга…
А вот Голицын поглядывал на молодых царевен. Нехорошо так поглядывал, расчетливо, умно…
И все чаще его взгляд останавливался на Софье, все ярче блестели синие глаза… хорош, собака. И прекрасно об этом знает. И пользуется умело — не первый раз? Ой не первый…
Кто сказал, что жиголо — это изобретение итальянцев?
Царевна меланхолично ковыряла красную икру и думала, что это — обратная сторона затворничества. Есть терем — нет Васечек.
Нет терема? И такие Васечки лезут тараканами, надеясь через свои мужские достоинства получить место потеплее…
Ну да ладно, ежели что — обеспечим.
Самое теплое место у нас, как известно, в печке. Доменной.
Наконец молодых проводили в опочивальню, закрыли за ними двери и поставили стражу. Отгонять слишком умных. Ну и от всякой нечисти, наверное…
Алексей Михайлович двигался вполне бодренько, сказывались посты и молитвы. Любава чуть пошатывалась от усталости, но тоже шла. Софья с недетским цинизмом рассудила, что не тот у отца возраст, чтобы молодую жену в постели загонять, успеют выспаться — и решила сама также отправиться в постель.
Ба-аиньки…
У нее-то возраст маленький, она — растущий организм…
Софья развернулась и потопала к себе… чтобы почти у дверей наткнуться на Голицына. Вынырнул, как черт из унитаза, царевна едва в него не впечаталась, хотя явно ведь того и добивался…
Уже и руки протянул — подхватить, прижать… Софья едва не сплюнула.
Вот наглец, а? Без мыла в фавориты лезет!
Хорошо — она.
Вполне умная, современная — поздневременная? — прошедшая огонь, воду и фаллопиевы трубы сексуальной революции. Чтобы повестись на мужика на пятнадцать лет старше себя… Можно, кто бы спорил! Но не в этом времени! И не ей!
— Простите, государыня царевна.
И голос какой! Теплый, бархатный…
— Бог простит, — неприветливо буркнула Софья.
Он же подаст. И поддаст, если очень попросить.
Голицын явно ожидал не такого ответа, растерялся на пару минут — и этого времени хватило Софье, чтобы проскользнуть в свои покои. Можно бы, конечно, крикнуть своим, выскочили бы служанки, мгновенно бы беднягу обработали… только к чему?
Просто взять на заметку. И точка.
Интересно, женат сей кадр — или не женат? Надо навести справки…
Кадр оказался женат, хотя пока и бездетно… На Феодосии Долгоруковой. Нет, не Юрьевне. Васильевне. Да не все ли равно?
Род-то один…
Следующие несколько дней Василий Голицын несколько раз попадался на глаза Софье. И при таких обстоятельствах, что не обратить внимание было нельзя. То в церкви неподалеку встанет и такие взгляды бросает, что чуть полог не дымится.
То в переходах попадется вроде бы чисто случайно…