Смена формы

Сначала я подумала, что эта чернота, клубящаяся вокруг белой яичной скорлупы, просто дым от огня, который курандеро и так уже зажёг незаконно. Потом яйцо начало менять цвет, будто его окунали в слабый краситель: сначала оно стало едва уловимо серым, потом всё темнее и темнее, пока скорлупа не сделалась чёрной, как ночь.

Олимпио метнулся мимо меня в заднюю комнату и тут же вернулся с ещё одним яйцом. Он подбежал, чтобы поменять его у деда, и очень осторожно поставил почерневшее яйцо в закопчённую форму для пирога. Готова была поклясться, что оно начало покачиваться из стороны в сторону.

Оно и правда было совсем чёрным. Я присела на корточки у стены, пытаясь сообразить, как курандеро это сделал.

Теперь цвет начало менять второе яйцо. Олимпио достал третье, свежее яйцо и отставил второе, оно вдруг закрутилось. Рука курандеро, державшая новое яйцо, задрожала.

Ти наклонился вперёд и оттолкнул курандеро.

— Нет, Ти! — я рванулась вперёд: если он поднимет руки, я встану между ним и остальными. Дедушка Олимпио на такое не подписывался.

Чёрные яйца в форме треснули, и из них что-то выползло, переливаясь через края мелкой металлической посуды. Словно змеи из дыма — их было бесконечно много, они извивались, выбираясь из разбитых скорлупок, и тянулись к ногам Ти. Я пыталась отпихнуть их прочь. От их прикосновений жгло, они кусали меня, как крошечные гадюки, снова и снова вонзая мелкие чёрные клыки. Курандеро застыл на месте: последнее яйцо оказалось зажато между лбом Ти и его ладонью. Ти моргнул, пугающе оживая.

— Ти, — прошептала я.

Ноги горели — я чувствовала укусы даже сквозь обувь, до самых костей стоп. Не знала, ядовиты ли эти змеи. Понимала, что для меня это точно ничем хорошим не кончится, но уйти от Ти не могла.

Он наклонился и приподнял ногу, будто собирался шагнуть с креста из фольги.

— Ти, не надо!

Я подобралась к нему так близко, как только могла. Его нога опустилась, коснувшись ковра за пределами креста.

— Ти… ты меня помнишь. Я знаю, что помнишь. Именно поэтому ты не причинил мне вреда той ночью.

Я потянулась к нему, и между нами щёлкнуло электричество — как зимний статический разряд. Я схватила его за запястье: оно вибрировало, подрагивало, будто в той ярмарочной игре, где обещают проверить силу твоей любви.

А ведь в каком-то смысле так оно и было, правда? Пусть даже между нами всё кончено. Когда-то между нами что-то было. Сейчас этого нет, но оно не стёрлось. Я никогда не отпускала это до конца.

— Я знаю, ты меня помнишь.

Его другая рука резко взметнулась и сбила курандеро на пол вместе с костылями. Дедушка Олимпио продолжал молиться, даже рухнув на пол, и яйцо, которое он держал, разбилось, успев почернеть. Я заняла его место, встав прямо перед Ти. Я не могла сдаться, не могла бросить его, ведь он оказался здесь по моей вине.

— Я знаю, ты слышишь меня, Ти. Ты где-то там, внутри.

Его янтарные глаза смотрели на меня сверху вниз. Я потянулась свободной рукой и коснулась его подбородка — так, как он когда-то коснулся меня в последний раз. Между нами снова вспыхнуло электричество, будто в месте прикосновения замыкался контур.

— Вернись ко мне.

Дверь распахнулась, и в комнату из коридора ворвалась Лус. Клыки обнажены, она неслась так, как умеют только настоящие вампиры: в одну секунду её не было, в следующую — она уже у тебя перед лицом.

— Ты лгунья! — заорала она во всю глотку и бросилась на меня.

Ти вырвал руку из моей хватки и ударил её. Лус отлетела через всю комнату и врезалась в стену.

Она уставилась на свою вдавленную грудь, от удара Ти и от той скорости, с которой она мчалась, грудная клетка прогнулась внутрь. С тошнотворным хрустом, щелчок за щелчком, она начала срастаться прямо у нас на глазах.

— Никогда не смей трогать Эди, — произнёс Ти и обмяк. Я успела его подхватить.