Страница 50 из 55
Глава 35
Нина
Нас встречает стерильная тишина частной клиники «Медея». Герман выходит первым. Он не суетится.
К нему сразу подходит мужчина в белом халате. Главный врач, судя по тому, как остальные расступаются. У него усталое умное лицо и дорогие часы на запястье.
Может, подарок? Или просто вкус к хорошим вещам, который могут себе позволить те, кто лечит таких, как Огневы.
Я слышу обрывки их разговора, пока охранники выносят Макара и перекладывают на носилки. Голос Германа тихий, ровный, без угрозы. Оттого только страшнее.
— ..пулевое ранение в живот. Никаких записей в журнале. Никакой полиции. Ни одного лишнего слова за стенами этого блока.
Врач что-то говорит, качает головой. Герман продолжает, не повышая тона:
— Я понимаю ваши риски. Их двойная стоимость уже переведена на ваш счет. Но если появится хоть одна бумажка, одно случайное упоминание в какой-нибудь базе.. — он делает микроскопическую паузу, — ..то ваша клиника сгорит дотла от «случайного» короткого замыкания ровно через час после утечки информации. Со всем персоналом. И с вашей частной коллекцией коньяка в кабинете. Это понятно?
Врач замирает. Он смотрит на Германа, потом мельком на меня, на мои окровавленные руки. Бледнеет, но кивает. Сделка заключена.
Макара увозят в операционную.
А я иду по коридору и нахожу уборную. Включаю воду и начинаю сдирать с рук засохшую коричневую кровь Макара. Она не отмывается. Тру, пока кожа не становится красной, но темные разводы въелись в линии ладони. Тихая истерика поднимается комом в горле.
— Остановись.
Герман появляется в дверном проеме. Я не оборачиваюсь, продолжаю тереть.
— Это я.. Это мой план, моя самоуверенность.. моя вина..
— Замолчи, Нина.
Он подходит, выключает воду. Кладет руки мне на плечи, разворачивает к себе. Его лицо усталое, а в глазах нет привычного льда. Лишь напряжение и тревога.
— Ты думаешь, я не виню себя? — шепчет хрипло, непривычно мягко. — Я этот план одобрил. Каждый шаг. И допустил ошибку в самом главном. В твоей безопасности. Это моя вина. Ты была смелой. Дала нам шанс. А я.. я просчитался.
Он говорит это не чтобы меня утешить. Герман искренен сейчас.
— Прости меня, — выдыхает почти неслышно. — И прости себя. Иначе нам не выжить. Никому из нас.
Герман притягивает меня к себе. Упираюсь лбом в его грудь и, наконец, разрешаю себе заплакать. Он не гладит меня по голове и не успокаивает. Просто крепко обнимает. Потом пальцами подцепляет мой подбородок, приподнимает лицо. Его губы нежно касаются моих. Это печать на нашем общем провале и общей вине.
Дверь приоткрывается. На пороге стоит дядя Степа. Лицо в синяках, он держится за ребра. Смотрит на меня в объятиях Германа, и в его взгляде шок и непонимание.
— Ниночка.. это.. что же это..
Герман аккуратно отпускает меня. Его лицо снова становится непроницаемым, но в позе нет угрозы.
— С тобой всё в порядке, Степа? — спрашивает ровно.
— Жив.. — бормочет дядя, не отрывая от нас взгляда. — Я чем-то могу помочь?
— Побудь с ней, — говорит Герман и выходит, оставляя нас одних.
Дядя медленно подходит, берет мои дрожащие руки в свои. Его ладони такие теплые, мягкие, родные.
— Родная моя.. эти люди.. они же тебя.. — не может подобрать слова.
— Дядя, слушай, — произношу твердо. Мне нужно выговориться. — Да, они бандиты. И сначала это был долг. Но сейчас.. всё иначе. Они.. Они стали моими. Оба.
И я рассказываю. Не про игры, а про боль, которую я увидела. Про мальчишек из детдома. Про то, как лед Германа и ярость Макара — это одна и та же рана, просто у одного замороженная, а у другого воспаленная. Про то, что они, такие разные, две половинки одного целого. И я полюбила их обоих. По-разному. Навсегда.
Дядя Степа слушает. На его лице проступают отвращение, ужас, жалость, растерянность.
— Двое.. — выдыхает он сокрушенно. — Господи, Ниночка.. Да ты с ума сошла! Это же грех! Издевательство! Они тебя сломали, мозги запудрили!
— Нет! — я сжимаю его ладони. — Они меня разбудили. Такую, какая я есть. Да, это страшно. Неправильно. Опасно. Но это правда. Я не прошу благословения, а прошу.. попытаться понять.
Дядя смотрит на меня долго-долго. И в его глазах гаснет ярость, остается только бесконечная грусть и.. принятие. Он тянет меня к себе, прижимает к своей груди. Он не говорит, что понял. Просто шепчет: «Девочка моя.. Ниночка..»
Герман возвращается с двумя стаканами воды. Протягивает один дяде. Тот, чуть подумав, берет.
— Степа, — начинает Герман. — Ты имеешь полное право ненавидеть меня. Требовать, чтобы она ушла. Я готов списать долг и дать вам столько денег, чтобы вы начали новую жизнь где угодно, не думая ни о чем. Это мое предложение.
Дядя Степа делает глоток, ставит стакан. Он поднимает на Германа взгляд, прямой, мужской.
— Деньги твои мне даром не нужны. Проживу как-нибудь. А она.. — кивает в мою сторону, — она у меня одна. Как дочь. Ее счастье — вот что мне нужно.
Дядя выпрямляет спину. Никогда прежде я не видела его таким. Его голос становится стальным.
— Ты мне сейчас, как мужик мужику, поклянись, что этот кошмар последний. Что ты будешь ее беречь, как самое дорогое. А если.. — дядя делает шаг вперед, и в его глазах вспыхивает такая первобытная ярость, что даже Герман замирает. — А если хоть волос упадет с головы Нины.. я найду тебя. Старый, больной, но найду. И мы с тобой по-мужски поговорим. Ясно?
Тишина. Герман не моргает. Он смотрит в глаза дяде Степе, принимая его вызов, его боль, его право на эту угрозу.
— Ясно, — говорит он четко. — Клянусь. Она под моей защитой. Все ее проблемы теперь мои. Ее безопасность — мой единственный приоритет. Никто и никогда не причинит ей вред, пока я жив. И Макар тоже. Ваша угроза бессмысленна. Она, — он бросает на меня короткий взгляд, — уже и так для нас закон.
Дальнейшие часы сливаются в мучительную тягучую бесконечность. Я уже не плачу. Сижу, сжимая в кулаке пустой стакан, и смотрю в белую стену. Дядя Степа дремлет, склонившись на бок.
Шаги.
Мы все вздрагиваем. Из реанимации выходит тот самый врач. Он снимает шапочку. Лицо серое от усталости.
— Жив, — произносит просто, обращаясь к Герману. — Пуля прошла навылет, задела край печени, повредила сегмент кишечника. Всё ушили, промыли. Кровопотеря огромная, но восполнили. Крепкий организм, феноменальная воля. Кризис миновал. Будет долго восстанавливаться, но прогноз положительный.
Шумно выдыхаю и закрываю лицо руками. По телу пробегает мелкая дрожь. Жив. Жив. Жив.