Кавказ. Пленница Кайсара

ЭПИЛОГ

Прошёл год и четыре месяца.

В дверь постучали. Алина открыла сама, домработница ушла рано, отец был в командировке, в квартире стояла та особая тишина, которая бывает, когда ребёнок спит и весь мир вокруг невольно притихает вместе с ним. А за окном простиралась февральская Москва, как и всегда холодная, серая и с мокрым снегом на карнизах.

На пороге стоял Кайсар.

Она не успела ничего сказать, даже удивиться его внезапному появлению. Просто замерла, придерживая ручку двери и вглядываясь в его глаза. Изучая лицо любимого, которое будто изменилось и одновременно — нет. Он будто похудел. В висках появилось больше серого. Взгляд такой же прямой, тёмный. Тот, который она помнила, даже когда не хотела вспоминать. Особенно тогда.

Он смотрел на неё. Даже не моргал, а когда опустил взгляд на её руки, кадык нервно дёрнулся, едва заметно.

Алина держала в одной руке спящего младенца, а другой опиралась на дверь, чтобы не упасть.

Мальчик сладко спал на её руках. Такой маленький, тёплый, с тёмными волосами… такими тёмными, что даже во сне было видно в кого.

Кайсар не двигался несколько минут. Долго не мог оторвать взгляда от этого маленького комочка, что так удобно расположился в заботливых материнских руках. Так долго смотрел и молчал, что она начала слышать собственное сердце.

— Почему не сказала? — хрипло прошептал он осевшим голосом.

— Ты не оставил ни единого способа, чтобы сказать.

Он тяжело вздохнул, прикрывая веки, затем вновь обратил взор на ребенка. На его лицо. На маленький кулачок, прижатый к щеке во сне.

— Как зовут? — спросил он нервно сглатывая.

— Арслан, — просто ответила Алина, без задней мысли, без эмоции. Просто, как есть.

Что-то в его лице дрогнуло, так быстро, как тень облака. Только она чувствовала его растерянность. Не просто видела, именно чувствовала это сердцем.

Он поднял взгляд на неё, в котором читалось неуверенность.

— Можно? — чуть дрогнул его голос.

Одно лишь слово, но такое многозначительное. Просьба человека, который не умеет просить.

Она помолчала секунду, затем шагнула в сторону, открывая дверь шире, и он вошёл. Тогда Алина осторожно передала ему сына. В этот миг она почувствовала мелкую дрожь в его крепких руках. Кайсар поначалу неловко взял маленький комок, что легко умещался на ладонях, потом руки нашли нужное положение сами. Держал так крепко и бережно, будто это был самый ценный дар в его жизни. Смотрел на спящее лицо с таким неожиданным восхищением, которое Алина никогда не замечала за ним. Мальчик пошевелился, чуть заёрзал в его руках, что Кайсар замер не двигаясь. Но малыш не проснулся, лишь вздохнул и снова затих. Мужчина так и застыл посреди её прихожей с сыном на руках и молчал. Она смотрела на них не в силах произнести ни словечка.

— Закончил? — спросила наконец, собравшись с духом.

— Да.

— Со всеми?

— Со всеми.

Она покачала головой, и прошла мимо него в комнату, встала у окна. За стеклом февраль, мокрый снег, огни города. И шок, который пока еще не отпускал Алину.

— Ты мог бы написать, — без упрёка в голосе произнесла она, — Или позвонить. Хоть что-то.

— Я знаю.

— Год и четыре месяца, Кайсар, — на этот раз, Алина не смогла скрыть разочарование и лёгкую грусть.

— Я знаю, — повторил он тихо.

— Ты не имеешь права, вот так… просто прийти и… — голос сорвался на этих словах, и Кайсар тихо прервал её:

— Алина, — так мягко и нежно произнёс, что у неё защемило в груди, так больно и так сладко.

И она резко замолчала. А он всё также стоял в дверях комнаты, с мальчиком на руках. Смотрел на неё так же, как тогда во дворе имения, когда позволил ей увидеть всё без защиты. Без контроля. Без стены. Не хотел, но не в состоянии был спрятать свою уязвимость в эту секунду.

— Я знаю, что не имею права, — также тихо и устало продолжил он, — Я знаю, что поздно. Я знаю, что ты злишься и ты права! — секунду помолчал, переводя дыхание, — Я пришёл не за прощением. Я пришёл, потому что больше не могу без тебя.

Тишина в комнате стала плотной.

— Это не ответ, — сказала она тихо.

— Нет, — согласился он, — Не ответ.

Его слова, его интонация, даже то, как чуть дрогнул уголок рта, откровенно выдавали его раскаяние. Сожаление о потерянном времени. И всё же этот гордый горец, смог преодолеть себя, чтобы переступить порог её дома. Он медленно прошёл внутрь комнаты. Осторожно опустил мальчика на диван, тот снова вздохнул во сне, устроился поудобнее, но не проснулся. И тогда Кайсар выпрямился.

Они стояли в нескольких шагах друг от друга. Между ними, год и четыре месяца. Горы, пещера, его рука на её пальцах на одну секунду... её ладонь на его щеке... а потом, бесконечные дни одиночества. И имя, которое она дала сыну, сама не понимая… зачем и почему?!

Всё незакрытое. Как открытая рана, которая кровоточит каждый день, каждую минуту.

— Я не умею говорить то, что нужно, — хрипло произнёс Кайсар и чуть кашлянул, прочищая горло, — Ты это знаешь.

— Знаю.

— Но я умею признавать ошибки.

Она смотрела на него и не отводила глаз:

— Этого мало.

— Я знаю. Прости.

— Кайсар…

— Я знаю, Алина, — Он сделал шаг к ней, остановился, — Скажи мне, что сделать. Просто скажи, и я сделаю.

Она долго молчала, прежде чем решилась ответить, просто внимательно смотрела на него. На этого человека, который ворвался в её жизнь как обвал, который нёс свою боль, как оружие, который держал её за руку одну секунду в вертолёте и думал, что она не заметила. Который не оборачивался уходя, и всё равно пришёл обратно. Который прятал тепло в своём взгляде, болезненно закрывая глаза, когда она коснулась его щеки. Неосознанно, не думая, просто, как будто иначе и быть не могло.

— Сними куртку, — сказала она наконец.

Он замер и сглотнул, что кадык вновь дёрнулся и напрягся.

— Что?

— Сними куртку, — она отвернулась к окну, — На улице холодно, ты замёрз, я вижу. Чай еще горячий. Арслан проснётся через час, — безнадёжно вздохнула, выдерживая паузу, и на выдохе добавила, — Никуда не уходи больше, прошу тебя.

И вновь тишина резко осела, окутывая их неловким напряжением. Лишь затем, тихий звук. Куртка на вешалке в прихожей. Его шаги, знакомые до боли и тяжёлые, которые она помнила до сих пор.

Он встал рядом с ней у окна, и просто молчал.

Она тоже.

Они стояли и смотрели на февральскую Москву, холодную и чужую для него. И в этом молчании было всё, что ещё предстоит сказать и всё, что уже не нужно объяснять.