Кавказ. Пленница Кайсара

Глава 9

День после неудачного побега начался тяжёлым. Каменный дом словно вобрал в себя все шёпоты ночи и теперь молчал, гулко отзываясь на каждый шаг. Она даже не заметила, как уснула свернувшись клубком, не от покоя, а от истощения. И проснулась от слабого света, пробивавшегося сквозь узкое окошко, и боли в руках, следы от верёвок саднили. Казалось, сама кожа горела от напоминания о её провале. Ей не удалось вырваться. И самое страшное, теперь он знал, что она будет пытаться.

Серое утро ещё только нащупывало окно узким пальцем света. Но снаружи жизнь кипела. Сквозь щель окна доносились голоса людей, хриплое ржание лошадей, звон оружия, стук вёдер. Мир вокруг жил по своим правилам, и только для неё время застыло. Она стояла, глядя на двор, и чувствовала себя птицей в клетке.

Вошла Фатима, та самая молчаливая женщина с узловатыми руками и чёткими, как арматура, движениями. На подносе у неё была вода, чистая рубаха, полосы мягкой ткани.

— Дай, — лишь сказала она, и так же коротко добавила, — Не геройствуй.

Она промывала раны, наносила мазь, обвязывала запястья так, словно пыталась стереть боль не только с кожи, но и из души. Алина украдкой всматривалась в её лицо: морщины у глаз, строгие губы, но взгляд был мягким. В нём не было вражды. Скорее, немая жалость.

Ни одного лишнего слова, только вздох, когда увидела, как стиснуты Алинины зубы. Она осмотрела её плечо и сверху набросила лёгкий шерстяной платок, пригладила волосы, как делают матери, которым некогда нежничать.

— Надо поесть, и ешь горячим, — произнесла напоследок. — Холодное сердце не греет.

— Вы за него? — вырвалось у Алины. — Вы считаете правильным то, что он делает?

Фатима задержала взгляд. В нём не было ни защиты, ни обвинения, только тяжесть прожитых лет.

— Я за дом, — ответила она. — Пока ты под этой крышей, значит ты моя забота.

Она ушла, и почти сразу засов снова скользнул. Вошёл Кайсар.

Дверь распахнулась без стука. Он вошёл так, будто этот дом принадлежал не только ему, но и самой горе. Его шаги были тяжёлыми, в глазах сверкал гнев. В руках был кожаный ремень, свёрнутый кольцом. У Алины внутри всё похолодело.

— Ты пыталась сбежать, — сказал он ровно. — Ты хотела бросить вызов.

Она подняла голову. Губы дрожали, но голос прозвучал твёрдо:

— Я не твоя собственность.

На его лице мелькнула тень усмешки, но глаза оставались холодными.

— Ошибаешься. С этой ночи, ты моя ответственность. А у горца нет ничего важнее слова. Ты в моём доме, под моей крышей. Значит, отвечаешь передо мной.

Он подошёл ближе. Его тень легла на неё, как горный утёс. Алина хотела отступить, но за спиной была стена. Она сжала кулаки.

Утренний холод ещё не успел выветрить запах дыма и полыни от его одежды. Он стоял прямо, как нож, и смотрел на неё так, будто здесь не было каменных стен, только линия между его волей и её упрямством.

— Теперь слушай, — сказал он. — Мои правила просты.

Он поднял ладонь, загибая пальцы один за другим:

— Ты не выходишь одна. Никогда! Даже к порогу. Просишь и тебе дают сопровождение. Второе, ты ешь и спишь по времени. Слишком легко умереть от собственной гордости. Но я не позволю.

Алина шокировано слушала, пока тот продолжал говорить, угрожающе загибая пальцы.

— Ты не трогаешь замки и оружие. Во дворе, мои люди. Они слушают меня, не тебя. Ты не врёшь. Ни мне, ни Фатиме. Ложь в горах, хуже пули, рикошетом убивает своих.

— А моё правило одно, — ответила Алина, не опуская взгляд. — Я не вещь!

Он чуть кивнул, будто отметил удар, принял его и поставил мысленно насечку на лезвии.

— Ты не вещь, — согласился Кайсар. — Ты гость, который вошёл в дом не через двери. За такого гостя отвечает хозяин. Я!

— Хозяин ли? — сорвалось у неё. — Или тюремщик?

— Тут разницы нет, — спокойно ответил он, ни один мускул не дрогнул на его лице, — Пока горы держат нас обоих.

Молчание расправило плечи между ними. Она села ровнее, чтобы он не видел, как ломит плечо. Он подошёл к столу, положил связку тонких кожаных ремешков. Не угроза, скорее знак. Предупреждение!

— Это не для тебя, — произнёс он. — Для меня. Чтобы помнить, чем всё кончилось внизу. Второго раза не будет.

— Ты боишься за меня? — удивление укусило язык раньше мысли.

— Я боюсь ненужной смерти, — ответил он честно. — И бесчестья тоже. Хочешь бороться — борись словами. Не с обрывом.

Слова застряли у неё в горле. Она хотела выпалить дерзость, но посмотрела на его ладони, на ожоговые полосы от камня, на свежую царапину поперёк костяшек… и промолчала.

— Я поговорю с Фатимой. Она будет приходить чаще, — добавил он уже на ходу. — Учить тебя дому. Остальное… сам научу.

— Чему «остальному»? — колкость всё же сорвалась, как камешек со склона.

Он обернулся. В уголках глаз угольком легла усталость.

— Терпению, — сказал он, — И смирению.

И ушёл. Алина осталась одна. Она сидела, сжимая кулаки до боли. Ненавидела его, ненавидела себя за то, что сердце предательски дрожало при его взгляде. Но вместе с ненавистью внутри горела странная искра. Искра, что жгла сильнее страха.

День тянулся бесконечно. Солнце заливало двор, слышались удары топоров, ржание лошадей, смех молодых воинов. Алина смотрела в окно и понимала, этот мир не был бандитским логовом. Здесь был порядок, дисциплина, свои законы. И каждый жил ими, как воздухом.

Парень в тюбетейке рубил дрова, двое чистили оружие, мальчишка гонял кур, у колодца две женщины смеялись, разливая воду по вёдрам. Не банда. Дом. Упорядоченный, как чётки.

Фатима вернулась в полдень, принесла миску с ароматной похлёбкой и пучок трав.

— Чабрец оставляем в комнате. Дыши. Полегчает, — сказала она и остановилась у двери. — Хочешь выйти, просто скажи. Я поведу.

— Меня поведут как собаку? — язвительно спросила Алина.

— Как гостя, — не отреагировала Фатима на её колкость, — Гость, что не знает троп, падает первым.

Слова были просты, но в них не было унижения. И Алина неожиданно кивнула.

Во двор они вышли вдвоём. Фатима шла чуть впереди, подарив ей крошечный щит своей уверенности. Воздух пах дымом и железом, ветер принёс с дальнего склона запах мокрой травы. Несколько мужчин подняли глаза, не оценивая, а отмечая, что идёт чужая. Никто не сказал грубости, не свистнул. Только тот, что рубил дрова, невольно выпрямился, и отвернулся. Взрослые мужчины на Кавказе редко позволяют себе смотреть долго, если рядом старшие женщины.