Страница 22 из 40
Мы сели на диван. Лена поставила коробку с тортами на журнальный столик, но открывать её не стала. Между нами повисло молчание. Не тяжёлое, не давящее, а то самое особенное, тягучее молчание шестнадцати лет, когда в груди всё замирает от предчувствия чего-то огромного и неизбежного.
Прошло минут десять. Мы просто сидели рядом, не двигаясь, вслушиваясь в хрипловатый французский вокал и мерное тиканье настенных часов. Я чувствовал, как от её плеча исходит живое, пугающее тепло. Мой внутренний взрослый циник, который ещё час назад советовал «слезть с дофаминовой иглы», сейчас трусливо забился в самый тёмный угол сознания. Здесь и сейчас я снова был тем самым пацаном. Напуганным, безумно влюблённым и отчаянно желающим этой близости.
Лена повернула голову и посмотрела на меня. В янтарном свете ночника её лицо казалось лицом ангела с византийской иконы — невероятная смесь восточной мягкости и западной утончённости.
Я не выдержал. Наклонился и мягко коснулся её губ своими.
Она вздрогнула, тихонько выдохнула мне в губы и вдруг ответила — неумело, робко, но с такой отчаянной, искренней нежностью, что у меня внутри всё перевернулось. Её руки поднялись и легли мне на плечи.
Поцелуй становился глубже, горячее. Взрослый опыт и юношеская страсть смешались во мне в какой-то безумный коктейль. Я потянул за поясок её халата. Он легко поддался, соскользнув на пол. Под ним не было ничего, кроме тонкой хлопковой сорочки.
Я целовал её шею, ключицы, чувствуя, как лихорадочно, словно пойманная птица, бьётся жилка у неё на горле. Мои ладони скользнули вверх по её бедрам, приподнимая подол сорочки. Кожа Лены была горячей, бархатистой и пахла каким-то очень простым, чистым девичьим мылом и едва уловимым ароматом маминых французских духов.
Похоть, горячая и тёмная, лавиной накрыла меня. Мозг отключился, оставляя лишь чистые инстинкты. Я легко освободил её от сорочки, любуясь её тонким, нежным телом в полумраке. Она была прекрасна — чистая, хрупкая, замершая в полузабытьи под моими руками.
Я уже готов был сделать тот самый последний, решительный шаг. Моё тело требовало своего. Но в самую последнюю секунду, когда до черты оставалось буквально одно мгновение, в моей голове словно вспыхнула сигнальная ракета.
Я посмотрел в её лицо. Глаза Лены были приоткрыты, в них сквозь туман страсти читался робкий, инстинктивный страх перед неизвестным. Она полностью доверяла мне, без остатка отдавая себя на мою волю.
И я остановился.
Тяжело, прерывисто дыша, я уткнулся лбом в её плечо, заставляя себя укротить этот первобытный голод. Я не имел права лезть сюда «грязными сапогами». Не имел права превращать её первый раз в быструю, торопливую разрядку на диване под шипение магнитофона. Она заслуживала другого.
— Игорь?.. — тихо, с испуганным недоумением прошептала она, почувствовав мою заминку. — Что-то не так? Я... я тебе не нравлюсь?
— Тише, глупая... — хрипло отозвался я, целуя её в висок. — Ты невероятная. Самая лучшая.
Я мягко переменил позу, увлекая её за собой, но не пытаясь овладеть ею. Мои руки, послушные уже не слепой похоти, а взрослому, бережному знанию женского тела, начали ласкать её. Мягко, неторопливо, скользя пальцами по самым чувствительным, потаённым изгибам.
Я знал, как заставить женщину забыть обо всём на свете. Знал, где нужно притормозить, а где — усилить нажим, как заставить её кожу покрываться мурашками от каждого прикосновения.
Лена судорожно вздохнула. Её пальцы впились в мои плечи. Она попыталась что-то сказать, но из её груди вырвался лишь тихий, протяжный стон. Страх улетучился, сгорая в том чистом, концентрированном удовольствии, которое я дарил ей секунда за секундой.
Она металась на простынях, полностью отдавшись моим пальцам, пока наконец её тело сладко не выгнулось в сильной, очищающей судороге первого в её жизни настоящего оргазма.
Магнитофон как раз затих, оставив в комнате лишь тихое шипение пустой ленты.
Лена лежала, уткнувшись лицом в мою грудь. Её дыхание постепенно выравнивалось, а по телу всё ещё пробегали редкие, приятные волны расслабления. Она медленно подняла голову и посмотрела на меня — круглыми, совершенно ошарашенными, полными искреннего удивления глазами. В них не было стыда — только бесконечное удовольствие.
— Кто ты, Пахомов? — очень тихо, почти шёпотом спросила она, вглядываясь в моё лицо так, словно видела впервые. — Откуда ты умеешь... вот так?
Я улыбнулся, бережно убирая влажную прядку волос с её лба, и прижал её к себе покрепче.
— Наверное, я просто тот, кого без тебя бы не было, Ленка. Помнишь, как в песне?
Она ничего не ответила, лишь тихонько вздохнула и крепко, доверчиво обняла меня за шею. А я лежал в янтарном полумраке советской квартиры, слушал её мерное сердцебиение и впервые за долгое время чувствовал себя абсолютно, безгранично счастливым. Без всяких скидок на знание будущего.
Лена уснула только часа в два ночи. Кажется, я невольно разбудил спавший до этого вулкан, хоть мы так и не дошли до самого главного. А из динамиков магнитофона всё лился и лился Джо Дассен, напевая свои бесконечные, тягучие французские баллады.
И во всём этом было столько пронзительной, чистой ностальгии, всё было так правильно и просто, что в тот момент я отчётливо понял: даже если прямо сейчас мне суждено будет очнуться там, в своём далёком холодном будущем, или просто закрыть глаза навсегда — я умру совершенно спокойным. О таком подарке судьбы, о такой невероятной ночи в свои настоящие шестнадцать лет я не смел даже мечтать.
Она спала глубоко и безмятежно. Очень тихо, стараясь не потревожить её, я выскользнул из её тёплых девичьих объятий. Нашёл на журнальном столике клочок бумаги, быстро набросал карандашом забавный смайлик, нарисовал контур сердечка и размашисто приписал внизу: «До завтра».
Бесшумно одевшись в прихожей, я аккуратно притворил за собой дверь, защёлкнул замок и пошёл домой. Я сознательно уходил сейчас. Наверное, больше всего на свете я просто боялся сорваться, дать волю мужским инстинктам и совершить то, что принесло бы сиюминутное физическое удовлетворение, но навсегда сломало бы, опошлило эту хрупкую, звенящую память о нашей первой нежной ночи.