Волчий вой (ЛП)

Прячемся?

26

Одни зубы

Прошло сорок восемь часов, но всё ощущалось точно так же, блядь.

Гейб в основном держался особняком. Он уже отлично научился притворяться, что не чувствует, как воздух вокруг нас трещит, как хрупкое стекло, но даже он не был настолько слеп.

К полудню мы втроём бродили по дому, будто чужие друг другу. Она тихо водила кистью наверху, в коридоре. Я перерывал сарай в поисках доски, которой там никогда не было. А Гейб чинил какой-то угол крыльца — хотя тому ничего не требовалось.

Мы все прятались, и к ужину стало только хуже.

Шэдоу едва притронулась к супу, который сделал Гейб. Я даже не сел. Я стоял у стойки, ел кусок чёрствого хлеба и пытался не слышать её грёбаное напевание себе под нос.

А потом это случилось. Звук её усмешки из другого конца комнаты, когда я пробормотал что-то о том, что мне нужно пространство.

— Что? — рявкнул я, поворачиваясь, каждая клетка во мне вибрировала.

Она не отвела взгляд.

— Ничего. Просто не знала, что тебе нужно больше пространства. Ты и так занимаешь весь грёбаный дом своим молчанием.

— Лучше, чем занимать его твоей хернёй.

Это задело её. Она встала, стул с визгом проехался по полу, руки сжаты по бокам.

— Хернёй? Ты имеешь в виду ту херню, где я пытаюсь с тобой говорить? Ту херню, где я слишком громко дышу? Ту херню, где я пытаюсь оставаться чистой?

Моя челюсть сжалась.

— Не надо. Не делай из меня злодея за то, что я пытаюсь, блядь, не дать этому месту сгореть дотла.

Она пошла ко мне.

— Ты ничего не спасаешь от огня, Аттикус. Ты и есть огонь.

Я тоже шагнул вперёд.

— Да? А ты, блядь, топливо.

— Ты трус.

— А ты грёбанка наркоманка.

Её губы приоткрылись — едва заметно, — а затем она развернулась. Не чтобы уйти, а чтобы схватить ближайший стакан со стола и швырнуть его в стену. Он разбился слева от моей головы. Она стояла там, грудь тяжело вздымалась.

Я прошёл мимо неё, через чёрный ход. Закурил и не возвращался в дом, пока он не погрузился в темноту.

Она стояла у раковины, спиной ко мне, плечи напряжены, будто она сдерживала необходимость либо разрыдаться, либо взорваться. Может, и то, и другое. Воздух был густым от всего, что мы не говорили. Мои руки были сжаты в кулаки в карманах.

— Ты собираешься дуться вечно, или только пока я снова не исчезну? — спросила она, не оборачиваясь.

— Исчезать — это то, что у тебя хорошо получается, да? Может, стоит придерживаться своих сильных сторон.

Она медленно повернулась.

— Пошёл ты.

— Уже проходили, — холодно сказал я. — Ничего не исправило.

Стакан в её руке дрожал. Она поставила его аккуратно, будто знала, что если не сделает этого, то запустит им прямо мне в лицо.

— Думаешь, мне это легко? — огрызнулась она. — Думаешь, я не ненавижу каждую секунду этого? Каждую грёбаную секунду, когда я должна стоять в одной комнате с тобой и притворяться, что мы оба не разваливаемся на части?

— Тогда не притворяйся. Никто тебя не просит.

— Нет. Ты просто тащишь меня обратно каждый раз, когда я пытаюсь уйти.

— Ты вернулась сама, — парировал я. — Ты всегда возвращаешься.

— Потому что я слишком тупая, чтобы остаться там.

Её дыхание сбивалось, рот приоткрыт, будто она хотела закричать, но не могла найти вдох.

— Ты отталкиваешь всех, — продолжила она, шагнув вперёд. — Ты притворяешься, что тебе плевать, будто ты делаешь миру одолжение, оставаясь холодным. Но ты просто трус, Аттикус. Трус, который предпочитает быть один, чем быть брошенным.

Я сжал челюсть так сильно, что почувствовал, как что-то щёлкнуло за ухом.

— А ты всё ещё грёбаная наркоманка. Хочешь моей честности? Вот она. Ты наркоманка, которая думает, что боль приносит ей очки. Которая думает, что любовь — это награда за страдания. Я тебе не нужен. Тебе нужен кто-то, кто будет истекать кровью рядом с тобой, чтобы ты не чувствовала себя такой одинокой в своей нищете. Ты скоро сдохнешь, скажи, что я, блядь, не прав.

Её лицо смялось и ожесточилось в одно мгновение — как стакан, разбившийся о стену.

Коридор никогда не казался таким длинным. Каждый шаг бил громче, чем нужно. Я толкнул дверь на крыльцо и вышел в ночной воздух, который резанул по коже. Грудь ходила ходуном.

Холод не помог. Не помогла и сигарета, которую я закурил дрожащими руками, — она догорела до фильтра, прежде чем я понял, как сильно сжимал её.

— Похоже, там ад разверзся, — пробормотал Гейб, подходя ко мне.

Я не ответил, втягивая дым в лёгкие.

Он не стал давить сразу, опершись на перила. После долгой паузы он сказал:

— Какого хрена у вас с ней творится?

Я медленно выдохнул, глядя, как вьётся дым.

— Ты когда-нибудь чувствовал, что кто-то сделан из того же яда, и это должно иметь смысл? Вы должны подходить друг другу. Но каждый раз, когда пытаешься приблизиться, оба отходите ещё более сломанными, чем были?

— Иногда так и выглядит любовь, — тихо сказал он. — Как будто пробираешься к единственному человеку, который делает тьму менее пустой. И знаешь, что именно он может погасить в тебе последний свет.

— Звучит как романтическая версия страданий.

Он усмехнулся уголком губ.

— Хочешь чистую историю — иди читай грёбаные открытки Hallmark. Это реальная жизнь. И настоящая любовь — если это она — становится кровавой. Уродливой. Громкой. — Он помолчал, затем добавил: — Но если она ломает тебя больше, чем строит, ты должен спросить себя, почему ты всё ещё стоишь в этих руинах.

— Я не знаю, как уйти, — сказал я через минуту. — Не от неё.

Он ничего не говорил какое-то время, просто затянулся, огонёк вспыхнул, как умирающее солнце в обречённой галактике. Он вздохнул и оттолкнулся от перил.

— Что ж, — пробормотал он, поворачиваясь обратно к двери, — разберись с этим, пока руины не похоронили вас обоих.

Он оставил меня, тонуть в тишине, тяжелее любой предыдущей.

Я не пошёл в спальню. Я добрался до верхней ступеньки, прежде чем что-то во мне заклинило. Я ударил кулаком в стену четыре раза. Я не был зол; я просто чувствовал себя, блядь, пустым. Поэтому я пошёл на диван.

Он прогнулся в середине и всё ещё слабо пах её шампунем — от всех ночей, которые она провела здесь, а не рядом со мной. Я тяжело сел, локти на коленях, дыхание застряло в горле. Тишина растянулась во все стороны.

Я достал из кармана пачку сигарет и закурил. Затянулся достаточно глубоко, чтобы обожгло всё нутро, затем ещё раз. На третьей мои лёгкие заболели, но это было лучше, чем остальное моё тело.