Страница 34 из 65
Глава 7. Клятва Семи Крылец
Севария держала разорванную грамоту так, будто это была не бумага, а доказательство моей вины.
Даже издалека, через мутное боковое окно, я видела её спокойную прямую спину, светлый мех на плечах и тонкие пальцы, сжавшие две половины серого листа. Она не торопилась подходить к воротам. Стояла чуть поодаль, у своих саней со знаком Лоссов, и позволяла всем смотреть: горожанам, Торну, Мире, тем, кто принёс свёртки и корзины, детям за моей спиной, дому, который только что нашёл свою третью печать.
Это было рассчитано.
Севария умела входить в чужую жизнь мягко, но здесь она впервые пришла не шёпотом за спиной Каэла, а открыто. И сделала это в тот момент, когда у ворот собрался город.
— Она хочет, чтобы все увидели, — сказала Нивка.
Голос у неё был тихий, но злой. Девочка стояла рядом со мной у окна, зацепившись пальцами за край подоконника. Майра пряталась у неё за плечом, но пыталась выглянуть. Тарен уже смотрел не на Севарию, а на сани Лоссов, на расстояние до ворот, на следы, на людей, будто собирал дом из движущихся частей и пытался понять, какая первая треснет. Оши держался у прохода в детскую, но не уходил. Риль молча стоял ближе к двери, и от его молчания становилось тревожнее, чем от Нивкиных слов.
— Да, — ответила я. — Хочет.
— Значит, не выходите.
— Если я не выйду, она будет говорить вместо меня.
— Пусть говорит, — резко сказала Нивка. — Взрослые всё равно верят тем, у кого мех дороже.
В этом тоже была правда. Неприятная, но точная. На мне всё ещё было то же платье, в котором меня разводили в Ледяном зале. Теперь оно окончательно потеряло вид: подол подвязан, рукава испачканы пылью и сажей, на ткани следы от досок, дров и старой кладовой. Севария же выглядела так, словно снег падал вокруг неё по заранее утверждённому порядку, не смея портить причёску.
Я посмотрела на грамоту Ардана Морнхольда, которую всё ещё держала у груди. Целую. Тёплую. Признанную домом. Серый лист не был красивым, но в нём было больше силы, чем во всей Севариной безупречности.
— Тогда я выйду не ради взрослых, — сказала я. — А ради тех, кто ещё не решил, кому верить.
Мира у ворот как раз сделала шаг вперёд. Я увидела, как она подняла руки, показывая, что пришла без оружия и без приказа. Рядом Торн придержал её за локоть, то ли останавливая, то ли просто напоминая, что у Дома Семи Крылец теперь свои правила. За ними переминались горожане. Кто-то принёс мешок, кто-то старую табуретку, кто-то свёрнутую ткань. Они не были единой толпой. Скорее людьми, которых привёл один и тот же слух, но разные причины: страх, совесть, любопытство, давняя память.
А Севария ждала, когда я ошибусь.
— В детскую, — сказала я детям.
Нивка сразу вскинулась:
— Нет.
— Нивка.
— Нет. Она уже видела, что мы здесь. Все видели свет в окнах. Если мы опять спрячемся, они скажут, что нас нет или что вы нас заперли.
Я не ответила сразу.
Она была права. И это раздражало её саму сильнее, чем меня. Нивка не хотела показываться чужим людям, но ещё больше не хотела снова быть тайной, которой распоряжаются за закрытой дверью.
— Тогда так, — сказала я. — Никто не подходит к порогу. Риль, ты остаёшься у внутренней двери и слушаешь дом. Тарен, держишь детей подальше от окон. Оши, если станет страшно от факелов, уходишь в детскую без объяснений. Майра, ты не выходишь вперёд без Нивки. Нивка…
— Я не маленькая.
— Именно поэтому ты не бросаешься первой.
Она стиснула зубы.
— Вы это специально сказали.
— Да.
— Раздражает.
— Зато работает.
Майра тихо хихикнула, и напряжение на миг стало чуть менее острым. Дом тоже отозвался слабым скрипом, будто не одобрял нашего спора, но слушал внимательно.
Я взяла главный ключ, грамоту и вышла в прихожую. Три печати на двери светились мягко, каждая по-своему. Первая — порог, который не пускал холод. Вторая — обещание, которое надо выполнять. Третья — дом под защитным крылом. Я не знала всех правил, но уже понимала главное: если я сейчас выйду, дом будет смотреть через меня.
— Не открывай широко, — тихо сказал Риль.
Он сказал это почти так же, как в первый раз, когда не хотел, чтобы я открывала дверь после угрозы. Только теперь в его голосе было не одно отчаяние. Там появилась надежда, и от неё становилось страшнее. Страх можно пережить. Надежду нельзя уронить.
— Не открою, — пообещала я.
Я повернула ключ и открыла дверь ровно настолько, чтобы выйти самой. Дом выпустил меня легко, но за моей спиной дверь сразу встала почти на место, оставив узкую щель. Печати не погасли.
Снег к вечеру стал плотнее. Люди у ворот тут же притихли. Все взгляды, которые до этого цеплялись за окна, за крыльцо, за тёплый свет внутри дома, теперь легли на меня. Я почувствовала, как нелепо выгляжу в старом грязном платье с родовой грамотой в руках и ключом на пальцах. Но, может быть, именно так и должна была выглядеть хозяйка дома, который считали мёртвым: не блестяще, не торжественно, а так, будто она уже успела подраться с пылью, холодом, страхом и чужими приказами.
Севария улыбнулась.
— Леди Илара, — произнесла она достаточно громко, чтобы услышали у ворот. — Как удачно, что вы всё же вышли. Я опасалась, что Дом Семи Крылец окончательно сделал вас своей пленницей.
Несколько человек в толпе переглянулись.
Я спустилась на одну ступеньку и остановилась. Ниже не пошла. Серебряный свет от печатей не выходил наружу, но я чувствовала его спиной.
— Если бы этот дом держал пленников, леди Лосс, он был бы куда удобнее для Совета.
У Торна уголок рта дёрнулся. Мира побледнела, зато не опустила глаз.
Севария не изменилась в лице.
— Вы снова остроумны не вовремя. Я приехала не спорить, а предотвратить беду.
— Сначала ваши люди пришли забрать вещи. Теперь вы приехали предотвратить беду. Удивительно, как часто забота о моей судьбе совпадает у вас с попыткой войти в мой дом.
— Ваш дом? — Она чуть подняла разорванные половины серой грамоты. — Именно поэтому я здесь. Вы ввели людей в заблуждение. Документ, который вы нашли, не может иметь законной силы.
Толпа за воротами зашевелилась.
Я не стала смотреть на них. Только на Севарию.
— Почему?
— Потому что подлинная грамота была признана утратившей силу много лет назад. Вот её второй экземпляр. Разорванный и снятый с родовой памяти.
Она показала половины листа.