Страница 70 из 91
И именно в тот миг случилось самое удивительное и необъяснимое. Мы встали с камней и развернулись, чтобы пойти домой, решив не продолжать безнадежную погоню. Луна справа от нас низко висела над землей, и как раз на ее серебряный диск приходилась острая верхушка одного из гранитных утесов. На ней, подобно статуе из черного дерева на фоне сияющего круга, неподвижно стоял человек. Не подумайте, что это было видение, нет, уверяю вас, я увидел эту фигуру совершенно отчетливо. Насколько я мог разобрать, это был высокий худой мужчина, который стоял, скрестив на груди руки и немного расставив ноги. Его голова была слегка наклонена, словно он осматривал расстилавшиеся вокруг бескрайние торфяники и гранитные утесы. Он походил на воплотившийся в человеческое обличье дух этого ужасного места
[33]
[Здесь и далее в этой главе «Собака Баскервилей» цит. в перев. с англ. В. Михалюка.]
.
Хотя Уотсону еще не приходит в голову идея, что этот человек может быть преступником, вся обстановка, в которой здесь показан Холмс, и особенно то, как описан он сам («воплотившийся в человеческое обличье дух этого ужасного места»), связывают его с силами зла, с которыми он борется.
Эти подозрения в адрес «человека на вершине утеса» усиливаются во втором пассаже, где Уотсон упоминает о незнакомце и выдвигает гипотезу, что, возможно, это и есть загадочный персонаж, который следил за сэром Генри в Лондоне:
Выходит, этот незнакомец следит за нами так же, как следил в Лондоне. Значит, мы так и не отделались от него. Если бы только он попал мне в руки, все наши вопросы наконец были бы решены! Это та цель, на достижение которой я теперь должен направить все свои силы.
О том, что Холмс каким-то образом связан с силами зла, Уотсон говорит еще раз, другими словами, когда отыскивает убежище «человека с утеса» — заброшенную пещеру, и, надеясь разгадать, кто там живет, находит записку: «Доктор Уотсон уехал в Кумб-Треси».
Целую минуту я простоял с листком бумаги в руках, пытаясь понять смысл этой короткой записки. Выходит, это за мной, а не за сэром Генри, следил таинственный человек! И следил не сам, а подсылал своего сообщника (может быть, даже того самого мальчишку), и я видел перед собой один из его докладов. Вполне вероятно, что незнакомцу был известен каждый мой шаг, с тех пор как я приехал на болото. Ведь не зря меня не покидало чувство, что мы постоянно находились во власти некой силы; вокруг нас как будто плелась тонкая, но упругая паутина, невидимая до тех пор, пока вдруг не начинаешь понимать, что выбраться из нее уже не удастся.
И хотя эта загадка разрешилась, как только выяснилось, кто этот незнакомец, заблуждения Уотсона приводят к тому, что он награждает сыщика целой чередой неприятных характеристик; можно предположить, что на бессознательном уровне они отражают глубинное отношение писателя к своему герою.
* * *
Появление Холмса, естественно, положило конец сомнениям Уотсона по поводу обитателя убежища («Кто же он? Враг, пылающий ненавистью, или, может быть, ангел-хранитель?»). Однако этого недостаточно, чтобы полностью отделаться от неприятного образа, в котором предстает детектив.
Теперь эта зловещая ассоциация принимает в книге иные формы — сыщика больше не путают с убийцей, зато его сравнивают с собакой. Действительно, любопытно, что в тексте обнаруживается сразу несколько намеков на сходство детектива и этого чудища, хотя им и полагается быть врагами.
Сравнение сыщика из детективного романа и собаки встречалось в литературе и до Конан Дойла. Оно возникает в книгах Эмиля Габорио — одного из писателей, которыми Конан Дойл вдохновлялся. Этим сравнением Габорио не пытается принизить роль сыщика или свести его к карикатуре — просто выстраивается ряд метафор, подспудно связанных с детективным расследованием: образы взятого следа и охоты, а также сравнения, в которых работа сыщика сопоставляется с поведением собаки.
Есть и более простая причина для сближения сыщика с собакой — она кроется в самой природе разыскиваемых улик как у Габорио, так и у Конан Дойла. Следы обычно так малы и незаметны, что разглядеть их можно, лишь нагнувшись или присев на корточки. А иногда уликами служат запахи. Сочетание этих причин приводит к тому, что детективу приходится принимать позы, в которых он напоминает собаку.
Такое уподобление сыщика собаке в рассказах о Шерлоке Холмсе встречается неоднократно. Уже в первом повествовании о приключениях детектива, в «Этюде в багровых тонах», оно рождается под пером Уотсона, который знакомится с Холмсом и набрасывает его портрет:
Он вынул из кармана рулетку и большую круглую лупу и бесшумно заходил по комнате, то и дело останавливаясь или опускаясь на колени; один раз он даже лег на пол. Холмс так увлекся, что, казалось, совсем забыл о нашем существовании — а мы слышали то бормотанье, то стон, то легкий присвист, то одобрительные и радостные восклицания. Я смотрел на него, и мне невольно пришло на ум, что он сейчас похож на чистокровную, хорошо выдрессированную гончую, которая рыщет взад-вперед по лесу, скуля от нетерпения, пока не нападет на утерянный след
[34]
[Цит. в перев. с англ. Н. Треневой.]
.
В «Чертежах Брюса-Партингтона» Уотсон так описывает смену эмоций на лице Холмса:
Его живое, умное лицо все еще хранило выражение сосредоточенного внимания и напряженной энергии, и я понял, что какой-то новый красноречивый факт заставил его мозг работать особенно интенсивно. Представьте себе гончую, когда она лежит на псарне, развалясь, опустив уши и хвост, и затем ее же, бегущую по горячему следу, — точно такая перемена произошла с Холмсом
[35]
[Цит. в перев. с англ. Н. А. Дехтеревой.]
.
И хотя сравнение Холмса с собакой не всюду проводится так детально, но встречается оно в рассказах Конан Дойла нередко. В «Дьяволовой ноге» Уотсон замечает: «Холмс вынул изо рта трубку и насторожился, как старый гончий пес, услышавший зов охотника»
[36]
[Цит. в перев. с англ. А. И. Ильф.]
. Несколькими страницами позже он развивает это сравнение:
Как только мы вошли в роковую комнату, Холмс преобразился: внешнее бесстрастие мгновенно сменилось бешеной энергией. Он подобрался, насторожился, глаза его засверкали, лицо застыло, он двигался с лихорадочной быстротой. Он выскочил на лужайку, влез обратно через окно, обежал комнату, промчался наверх — точь-в-точь гончая, почуявшая дичь.