Страница 34 из 91
[В повести Барбе д’Оревильи герцог на глазах у своей изменницы-жены швыряет собакам сердце ее возлюбленного: «…это проявление моей любви сделало герцога совершенно непреклонным. Собаки на моих глазах пожрали сердце Эстебана. Я его у них оспаривала. Я дралась с псами. Не могла его отнять. Собаки страшно кусали меня, рвали мое платье и о мою одежду вытирали свои окровавленные пасти» (Барбе д’Оревильи. «Месть женщины», перев. с фр. А. Чеботаревской).]
, описываются собаки, пожирающие трупы без малейших колебаний.
Но мы не можем отбрасывать без веских причин ни одну гипотезу; давайте предположим, что именно эта собака любит только живую плоть. Тут мы столкнемся с самой заметной нестыковкой в книге, граничащей с нарушением законов природы. Речь идет о скорости развития событий. Собака находилась, судя по следам, метрах в двадцати от баронета, и, следовательно, если бы она помчалась во всю прыть, то добралась бы до своей жертвы в мгновение ока. Как же вообразить себе, что за этот кратчайший промежуток времени у Баскервиля случается сердечный приступ, от которого он тут же успевает умереть, а собака диагностирует это на расстоянии с такой точностью, что решает, в силу своих пищевых пристрастий, срочно остановиться, даже не добежав до тела?
Как мы увидим дальше, тот факт, что собака сперва бросилась на Баскервиля, а потом резко остановилась, можно объяснить куда проще, чем это делает Холмс. Но сыщик до такой степени проникся версией об убийце с собакой, что никаких других достойных внимания гипотез у него уже не возникает, — они просто не могут пробиться через этот заслон.
* * *
Фантастическая версия об убийце с собакой занимает в воображении Холмса столь значимое место, что может работать вообще без участия собаки. Так, например, происходит после гибели Селдена.
Беглый каторжник, который живет на болотах, опасаясь, что его схватят давно ведущие на него охоту полиция или военные, как-то туманной ночью падает с обрыва и разбивается. В этом нет ничего необычного, но Холмс и здесь почему-то подозревает участие собаки.
Действительно, перед тем как Холмс и Уотсон обнаружили его тело, они слышали со стороны болот крики и собачий лай. Но крики несложно объяснить тем, что Селден, падая, ухватился за что-нибудь, вроде кустика или камня, и позвал на помощь. А лай в сельской местности можно услышать довольно часто, об этом в повести упоминается неоднократно.
Вразрез с постулатом о зловещей роли собаки в этой трагедии идет, прежде всего, отсутствие улик: нет ни укусов на теле Селдена, ни следов вокруг. А ведь на болоте, возле каменистого откоса, откуда упал Селден, следы огромного зверя должны были бы читаться без всяких проблем.
А следующая нестыковка вообще делает маловероятной версию о собаке как причине гибели каторжника. Сразу после того, как Холмс и Уотсон нашли труп, к ним присоединяется Стэплтон, тоже услышавший крики. Если это он спустил пса на Селдена, то теперь животное должно было бы находиться с ним или где-то поблизости, а это не так. Спрашивается, куда же Стэплтон спрятал собаку?
В ответственность собаки за смерть Селдена так трудно поверить, что сам Холмс убеждает Уотсона пока не предавать эту версию огласке. Напомнив сперва, что связь гибели Чарльза Баскервиля с нападением собаки не доказана, он говорит, что и в случае с Селденом у них нет улик:
— Ну а сегодняшняя ночь?
— Она ничего особенного не дала. Прямой связи между собакой и гибелью каторжника все-таки нет. Никто этой собаки не видел. Правда, мы ее слышали, но у нас нет доказательств, что она гналась за каторжником. Полное отсутствие мотивировки! Нет, друг мой, факт остается фактом: состава преступления мы установить не можем…
Уотсон, пытаясь поддержать друга, утверждает, что состав преступления налицо, а Холмс в каком-то внезапном просветлении отвечает:
— Ничего подобного! Все это одни догадки и предположения. Нас поднимут на смех в суде, если мы явимся туда с такой фантастической историей и подкрепим ее такими уликами.
* * *
Однако, если собака и не повинна в двух первых убийствах, вряд ли можно сказать то же самое о третьем покушении, когда пес кидается на Генри Баскервиля. На глазах у читателя действительно происходит нападение, причем жестокое, и целью его, вполне возможно, было убийство: собака бросается на сэра Генри, сбивает с ног и вцепляется ему зубами в горло. И здесь дать событиям иное толкование — сложнее, потому что, в отличие от предыдущих сцен, эта разыгрывается в присутствии нескольких свидетелей.
Если же мы и в этом случае постараемся увидеть события не глазами Уотсона, который разделяет фантазии Холмса об убийце с собакой, то все выглядит чуть сложнее. И правда, огромная собака, страшная на вид, поскольку покрыта фосфором, бежит в ту же сторону, куда уходит Генри Баскервиль, и нападает на него.
Однако, каким бы ужасным ни выглядело это животное, сначала оно не проявляет агрессии и просто бежит по тропинке. Пес впадает в бешенство только после того, как Холмс и Уотсон его ранят:
Чудовище неслось по тропинке огромными прыжками, принюхиваясь к следам нашего друга. Мы опомнились лишь после того, как оно промчалось мимо. Тогда и я и Холмс выстрелили одновременно, и раздавшийся вслед за этим оглушительный рев убедил нас, что по меньшей мере одна из пуль попала в цель. Но собака не остановилась и продолжала мчаться вперед. Мы видели, как сэр Генри оглянулся, мертвенно-бледный при свете луны, поднял в ужасе руки и замер в этой беспомощной позе, не сводя глаз с чудовища, которое настигало его.
После внимательного изучения свидетельства Уотсона — а ведь доктора трудно заподозрить в симпатии к этой зверюге, которую он заранее считает виновной, — не остается никаких сомнений в последовательности развития событий. Собака не проявляла агрессии до того, как в нее выпустили несколько пуль, и только после выстрелов она бросается на баронета.
И хотя уверенности тут быть не может, логика требует признать, что выстрелы не были реакцией на нападение собаки, а спровоцировали его, и вряд ли она стала бы нападать, если бы не стрельба. И можно ли вменить в вину раненому животному то, что оно в бешенстве бросается на одного из людей, проявивших враждебность?
* * *
Но есть тут и более важный момент, чем сомнения в версии нападения. Если внимательно перечитать свидетельство Уотсона, становится видно, как фантазия об убийце с собакой неуловимо воздействует на повествование, а возможно, и на сами события.