Двойная ошибка

Эпилог. Матч сыгран

Через две недели после финала «Аксиома» окончательно сошла с ума по-новому.

Я выиграла турнир — и это, как ни странно, изменило в моём статусе больше, чем вся свистопляска с фамилией. Потому что фамилию мне приписали, а кубок я взяла сама, у всех на глазах, чужой ракеткой в полуфинале и своей в финале.

И вот это кампус, при всём своём снобизме, уважал по-настоящему: не происхождение, а

победу

.

Меня перестали

считывать

. Впервые с того сентябрьского дня, когда я переступила порог «Аксиомы» и меня записали в нищенки из «Д», на меня смотрели не как на ценник — ни на дешёвый, ни на дорогой.

А просто как на

Арину

. Которая лучше всех играет в теннис и у которой не стоит выигрывать в словесную перепалку.

Я

сама себе

назначила цену. И она оказалась выше любой

фамилии

.

Кристина исчезла с горизонта — перевелась, по слухам, в другое место, подальше от арены своего позора.

Дамир притих и вёл себя на удивление смирно — хотя, как я теперь подозреваю, причины у этого были свои, очень конкретные, ростом примерно с мою соседку Лизу.

Маргарита Аркадьевна перешла от приторного лебезения к сдержанному уважению, что было хоть немного честнее.

А Марк…

Марк стал ассистентом Сан Саныча. За зарплату, на которую в прежней жизни не купил бы и шнурков. И, к моему изумлению,

расцвёл

.

Гонять зелёных первокурсников по корту, орать на них голосом, в котором проскакивали интонации его собственного тренерского прошлого, возвращаться вечером уставшим и впервые в жизни довольным собой — это шло ему куда

больше

, чем папины миллионы.

— Я нашёл своё

призвание

, — заявил он как-то, плюхаясь рядом со мной на трибуну после тренировки. — Орать на людей и получать за это деньги. Двадцать два года шёл к мечте.

— Ты и бесплатно орал.

— Да, но теперь это легально и социально одобряемо.

Прогресс

.

Жизнь, в общем, устаканивалась. Своим чередом, как я и

не смела надеяться

.

А потом приехала

Вера

.

Я узнала об этом за день — короткое сообщение: «Прошла на стипендию. Приезжаю в среду. Готовь кофе, у нас сто лет разговоров».

И у меня, человека, который не склонен к сантиментам, защипало в носу. Потому что Вера — это была моя

прошлая жизнь

.

Единственная, кто знал меня там, до «Аксиомы».

Единственная, кому я могла

не объяснять

, кто я на самом деле.

Как она вообще оказалась здесь среди года — отдельная

ирония

судьбы.

Вера прошла в «Аксиому» по баллам ещё летом, с блеском, но мест на её потоке не было — стипендиальную квоту разбирают за год вперёд, и она честно встала в лист ожидания, готовясь ждать до следующей осени.

А потом место вдруг освободилось. Внезапно, посреди семестра — потому что некая брюнетка спешно собрала вещи и перевелась подальше от арены своего позора.

Я узнала об этом и не сдержала

злорадной

улыбки: освободившееся место королевы досталось Вере. Поэтически справедливо — трон Кристины занял человек, которому на троны было

плевать

с самой высокой башни.

Мы дружили на загранучёбе — две девочки из России, обе не такие, как все. Только если я строила стены и пряталась за ними, то Вера шла напролом, с распахнутым забралом и таким количеством энергии, что её хватило бы на небольшую электростанцию.

Яркая, громкая, дерзкая, уверенная в себе до неприличия — она влетала в любую комнату как стихийное бедствие и переворачивала всё вверх дном просто фактом своего присутствия. Полная моя противоположность. Может, поэтому мы и сошлись: я — лёд, она —

пожар

.

Она появилась в среду — ровно как обещала, ворвавшись в мою тихую жизнь с двумя огромными чемоданами, охапкой каких-то немыслимых планов и фразой с порога:

— Так, показывай, кто тут разморозил нашу снежную королеву, я хочу пожать ему руку! Или дать в глаз — по обстоятельствам.

Мы обнялись. Долго. Я, которая не обнимается.

— Ты изменилась, — заявила она, отстранившись и оглядев меня цепким, всё подмечающим взглядом, который прятался за всей этой яркой бравадой. — Стены пониже стали. Колется кто-то регулярно? Рассказывай немедленно, я не для того тащилась через полмира, чтобы ты отмалчивалась.

А вечером я познакомила её со своими. И вот тут началось то, чего я не предвидела при всём своём аналитическом уме.

Мы сидели в нашем обычном составе — я, Марк, Лиза, Тим. Тим, как всегда, царил: вещал, шутил, перераспределял чьи-то булочки, разливался соловьём перед новой публикой. Он у нас

павлин

— стоит появиться новому зрителю, особенно женского пола, как хвост распускается сам собой.

— А, новенькая! — оживился он, едва Вера вошла, и тут же распустил павлиний хвост на полную. — Подруга нашей грозной чемпионки. Дайте угадаю — тоже умеете убивать взглядом? У вас тут прямо школа какая-то. — Он подвинулся, освобождая место рядом с собой, и включил обаяние на максимум. — Тимофей. Местная легенда, душа компании и единственный нормальный человек в этом серпентарии. А вы, прекрасная незнакомка?

Любая другая на этом месте растаяла бы. Я видела, как от этой его улыбочки плавились куда более стойкие особы.

Вера же оглядела его с головы до ног — медленно, оценивающе, с видом покупательницы, которой подсунули товар с витрины, — и расплылась в ослепительной, абсолютно беспощадной улыбке.

— О, обаятельный, — констатировала она тоном диагноста. — И, кажется,

в курсе

. Это худший сорт. — Она всё-таки села — но демонстративно с другой стороны стола, подальше от освобождённого им места. — Вера. И, прежде чем ты продолжишь распускать передо мной этот свой хвост, котик: я выросла с тремя старшими братьями, так что весь арсенал — улыбочки, «прекрасная незнакомка», героическое подвигание стула — я видела примерно тысячу раз. В исполнении получше, уж прости.

Повисла тишина.

Я в жизни не видела, чтобы Тим — наш Тим, у которого на любую ситуацию был заготовлен ответ, заготовка к ответу и резервная заготовка к заготовке, — вот так вот

заткнулся

. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Из него не вышло ни звука.

Лиза тихонько прыснула. Марк выразительно поднял брови и пробормотал мне на ухо: «Кажется, наш балагур только что встретил свой матч-пойнт».