Двойная ошибка

Глава 18. Не за это

Марк

«Знал только ты».

Три слова. Она ушла, и оставила мне эти три слова, как приговор, который не обжалуешь, потому что судья уже встал и вышел из зала.

Я стоял в той галерее ещё долго после того, как она исчезла. Тупо смотрел на стекло, на плющ, на место, где минуту назад была она — единственный человек, перед которым я за всю свою никчёмную жизнь захотел быть лучше, чем есть.

Я

не говорил

.

Я хотел кричать это ей вслед, бить кулаком в стекло, хватать за плечи каждого в этом кампусе и трясти, пока кто-нибудь не скажет правду.

Я. Не. Говорил.

Я бы скорее вырвал себе язык. Её тайна была у меня внутри как раскалённый уголь — я и подумать боялся произнести эту фамилию вслух, даже наедине с собой. Я нёс её, как несут что-то живое и хрупкое в сложенных ладонях.

А она решила, что я выставил это на потеху всему кампусу. Похвастался. «Какую птицу подцепил».

И самое страшное — я не мог её винить.

Потому что с её стороны всё сходилось. Идеально, безупречно сходилось.

Она доверилась одному человеку — и одному человеку этого хватило, чтобы всё полетело. Кто бы на её месте поверил в «это не я»?

Я сам бы не поверил. Я, с моей репутацией, с моими трофеями, с моим умением превращать любую близость в победу, — кто я такой, чтобы мне верили на слово?

Я сам выстроил себе эту

клетку

. Годами. А теперь сидел в ней и выл.

Хуже всего были воспоминания. Они приходили не вовремя, исподтишка, и резали

без наркоза

.

Я лежал ночью без сна и прокручивал её запах. Не парфюм, а она сама — что-то тёплое, чуть сладковатое, с ноткой пота после секса. Я помнил, как она лежала у меня на груди, и её волосы щекотали подбородок, и как она дышала — ровно, глубоко, уже почти засыпая. Я помнил, как она вдруг подняла голову, посмотрела на меня своими бездонными глазами и прошептала: «Я никогда так не…» — и не договорила, потому что ей было стыдно. А я понял всё. И это было лучше любого «я тебя люблю».

А потом я вспоминал, как она кончала. Блядь, как я это вспоминал. Как она кричала в подушку, как всё её тело сотрясалось в конвульсиях, и как я чувствовал, как она обильно мокреет на моём члене, когда оргазм пронзает её. Я помнил её лицо в этот момент — искажённое, потерявшее контроль, абсолютно честное. Я думал, что я видел её сильной, я видел её дерзкой, но такой — беззащитной, расплавленной от удовольствия, — видел только я. И я был первым. Единственным. Я держал её потом, пока она не перестала дрожать, и целовал её в мокрые от слёз и пота виски, и думал, что теперь я отвечаю за неё. За всё. Навсегда.

И вот это — это и была пытка. Вспоминать её доверие, её крики, её запах, её тепло — и знать, что сейчас она думает, будто я выставил это всё на всеобщее обозрение. Превратил наш священный блядский хаос в грязный сплетнический чат. Я бы скорее сжёг этот кампус дотла, чем позволил бы кому-то ещё увидеть её такой. А она думала, что я сам это показал. И это убивало меня медленнее, чем что-либо на свете.

Вспоминался корт. Как мы играли в паре — и я впервые в жизни не тащил партнёра и не терпел его, а просто

был

с кем-то одним целым. Как она знала, где я буду, раньше меня самого. Как Сан Саныч качал головой и говорил «где вы были всю мою жизнь». Как мы вытащили тот безнадёжный розыгрыш на чистом, бессловесном понимании, и она засмеялась — открыто, без своей вечной брони, и я подумал, что отдал бы все свои

кубки

за то, чтобы она смеялась так почаще.

Вспоминалась столовая. Как она положила Кристину одной фразой — спокойно, не повышая голоса, не опустившись до её уровня. Как весь зал хохотал не над ней, а над великой Кристиной. Как я вернулся с этими дурацкими салфетками и увидел свою женщину — гордую, острую, непобедимую, — и впервые в жизни почувствовал не желание обладать, а что-то вроде

гордости

. За неё. Не за себя.

Моя женщина.

Вот в чём была вся беда, верно? В этом проклятом «

моя

».

Я ведь всё равно думал о ней так. Даже сейчас, когда она ушла, когда она меня ненавидит, когда между нами стена выше любой, какую я когда-либо брал, — я думал «моя» и не мог перестать.

Я

не умею терять

. Меня этому не учили. Меня учили брать и удерживать, и если кто-то уходит — догнать, надавить, вернуть. Купить, если надо. Сломать, если не продаётся.

И впервые в жизни весь мой арсенал оказался

бесполезен

. Потому что нельзя купить, надавить или сломать единственное, что ей было нужно от меня, — чтобы ей поверили. А я даже доказать ничего не мог.

Я злился. На неё — за то, что не дала мне ни шанса, осудила по «фактам», даже не выслушав. На себя — за то, что был именно таким, каким меня легко было заподозрить. На безликого ублюдка, который где-то подслушал, подсмотрел, выкрал её тайну и швырнул её в эту выгребную яму чата.

Если я его найду — а я найду, — он пожалеет, что

родился

. Это я пообещал себе той бессонной ночью. И это было единственное, что хоть немного держало меня на плаву.

Отец позвонил на третий день.

Я понял, что всё плохо, по одному тому, что он начал с приветствия. Отец здоровается, только когда ему что-то нужно.

— Сын. Как ты? — Тёплый голос. Фальшивый, как улыбка на похоронах. — До меня дошли любопытные слухи о твоей… подруге. Из нижней резиденции.

У меня всё похолодело внутри.

— Это не телефонный разговор, — сказал я.

— Разумеется. Поэтому я и хочу, чтобы ты приехал на выходных. Поговорим. — Пауза. И потом, с интонацией, от которой меня замутило: — Я навёл справки. Признаюсь, ты меня удивил, Марк. Я-то думал, ты возишься с какой-то стипендиаткой назло мне. А ты, оказывается, подобрался к одной очень, очень интересной фамилии. К фамилии, которую все давно похоронили. — Он почти мурлыкал. — Знаешь, как редко выпадает такой шанс? Семья, которая двадцать лет лежит на дне. Без защиты. Без союзников. С активами, которые просто… ждут хозяина. И мой сын — единственный, у кого есть к ним ключик.

Я слушал его — и видел всё насквозь.

Я слишком хорошо знал этот голос. Этот тон. Так отец говорил перед тем, как поглотить очередную компанию, разорить очередного партнёра, превратить чью-то жизнь в строчку в своём портфолио. Я вырос на этом голосе. Я думал, что знаю про него всё.

Я не знал только одного — каково это, когда добычей становится

она

.

— Отец, — сказал я, и сам услышал, как сел мой голос. — Забудь. Там нечего брать. Это пустышка, обычная девчонка, слухи всё раздули. Я уже всё равно с ней расстался.