Страница 31 из 60
Но правдой это было лишь отчасти. Похороны я ненавижу, просто ненавижу. Мишины похороны дались мне очень тяжело. Эти скорбные лица, натужные разговоры, штампованные фразы. «Пусть земля будет пухом», «Ему там хорошо», «Все там будем»… Я смотрела на эти пустые лица и не понимала: они правда страдают, как я, или втайне радуются, что не их черед уходить? Понимает ли хоть один человек эту невыносимую боль, которая сжала в ком все внутренности и не отпускает? Этот гроб, покрытый кроваво-красными искусственными цветами, это бледное лицо внутри — такое знакомое и такое бесконечно чужое. Необходимость что-то говорить, что-то делать, вести себя так, как от тебя ждут, выдавливать из себя слезы, которых нет, но не потому, что нет скорби, а потому, что тело впало в ступор, оцепенение, превратилось в бездушный камень, только чтобы не чувствовать, не понимать и не сойти от горя с ума.
За три года до Миши были похороны мамы. А еще раньше — похороны нашего с Мишей единственного сына, который родился с патологией и умер в три недели от роду, так и не выбравшись из реанимации. Если добавить к этому три выкидыша, пережитых мною в браке, то можно понять, что похорон и потерь было в моей жизни достаточно — слишком достаточно. И наверное, после смерти Миши мой организм решил, что больше ни на одни похороны он со мной не пойдет. Поэтому, когда я узнала о похоронах папы, то испытала такое жгучее нежелание на них идти, что ничуть не удивилась, увидев накануне, как столбик спиртового градусника дополз до 38. Обычная реакция моего тела на события, в которых оно не хочет участвовать.
Я так разволновалась от этих мыслей, что почти машинально схватила стакан с коктейлем и отхлебнула. Меня тут же словно сковало и пригвоздило к стулу, а в голове зашевелились смутные образы и ощущения. Я выпила еще глоток и глаза сами собой сузились, голова отяжелела, но вскоре мое реальное тело словно растворилось и перестало существовать. Я увидела маленькую девочку, лет четырех, в зеленом сарафане и стоптанных белых сандалях. Я знала, что это я, и видела каждую деталь так отчетливо, словно смотрела кино на большом экране. Вокруг были грядки, и я знала, что это наша старая дача с Малаховке. Безумно красивая женщина сидела на корточках и с лукавой улыбкой показывала мне большую ярко-красную клубнику, только что сорванную с грядки. Это была мама. Я со смехом бросилась к ней, меня переполняло счастье и восторг. Мама обняла меня одной рукой и положила в рот ягоду. Рот сразу наполнился сладостным клубничным вкусом. Я крепко прижалась к маме, лепеча:
— Вкусная ягодка, холосая ягодка…
Мама целовала меня в щеку и ерошила волосы. Из-за ее плеча я увидела отца, стоявшего чуть поодаль с большой садовой лопатой. Он тоже был очень молодой и красивый. Он смотрел на меня и счастливо улыбался.
Постепенно видение распалось, как пазл, на мелкие кусочки, и те медленно растворялись в тумане. Я уже понимала, что меня возвращают в реальность, но возвращаться не хотелось. Так и сидела с прикрытыми глазами и застывшей улыбкой на лице, неизвестно сколько времени. Потом все-таки сфокусировалась на реальном мире.
— С возвращением, — ухмыльнулся Арчи, шумно булькая своей дурацкой курилкой. — Как ощущения?
— Ну… Необычно.
Я помолчала, пытаясь прийти в себя и что-нибудь внятное сформулировать.
— И правда, рубильник выкрутили до максимума. Очень яркие эмоции.
— Это я тебе еще легкий коктейль приготовил, и ты выпила только половину. Зря переводим ценнейший продукт. Так бы еще сильнее были ощущения, и держало бы тебя в них подольше.
— И куда девать остатки? Может, сам допьешь, чтобы не пропали?
— Нет, после тебя я смогу только твою картинку увидеть. Даже если в другой стакан перелью. Этот коктейль уже начинен твоими образами, как флэшка файлами, других картинок он не произведет. Придется вылить, чтоб никто не подглядел. Да я и не хочу сейчас голову дурманить. Ну что, как там Мишка поживает?
— А я его не видела, — ошарашенно произнесла я. — И это так странно. Я ведь была уверена, что увижу Мишу. Любой момент из двадцати семи лет, проведенных вместе, ведь ничего счастливее не было в моей жизни. А увидела маму с папой. И себя маленькую. И клубнику.
— Значит, сейчас для твоего подсознания это самое сильное и важное переживание в жизни.
— Но как такое может быть?
— Миша умер шесть лет назад, Лафа. Он был важен для тебя, но сейчас его нет. Твоя жизнь изменилась, ты сама изменилась, твои мысли изменились. И может быть — я этого не утверждаю, но подумай, ведь это возможно — может быть, пришла пора перевернуть эту страницу.
— Психолог ты хренов! — разозлилась я. — Если ты своих баб забываешь за неделю, это не значит, что все такие! Что значит перевернуть страницу? Переспать с кем-нибудь другим? Думаешь, я без этого жить не могу? По себе людей судишь.
Я положила себе добавки куриного супа. Почему-то напал зверский аппетит. Прямо руками отломала кусок хлеба от свежей буханки и запихнула в рот.
— Ты лучше много не ешь. Я знаю, какой после коктейля жор нападает, но потом уснуть будет тяжело. Тебе и так тяжелая ночь предстоит. Кошмары будут сниться, потливость будет, головная боль, судороги. Не переживай, к утру пройдет.
— Ты мне не говорил про побочные эффекты.
— Ну а ты как хотела! За все надо платить. Изменение сознания не бывает без побочных эффектов, потому что твоему сознанию не нравится, что ему пытаются менять. И оно сопротивляется.
— Какие страсти! Настоящая «внутренняя борьба».
Поэтому лично я — за трезвый образ жизни! — и он отхлебнул рома прямо из бутылки.
Я отставила тарелку с супом и собрала раскрошившийся по столу хлеб. Арчи попытался было высыпать крошки рыбам, но я его остановила. Рыбам хлеб вреден. Как, в общем, и людям.
— Интересно, что будет, если я «Осирис» выпью? — задумалась я. — Наверное, все-таки Мишу встречу. Как увидела его мертвым на больничной койке. Ничего хуже со мной точно не происходило в жизни.
— Потерпи, пожалуйста. Не больше одного коктейля в сутки. А лучше недельку отдохнуть.
— Да я и не хочу. Зачем мне снова этот ужас переживать? Мазохизм какой-то.
— И правильно, — согласился Арчи. — Нечего ценный продукт переводить. Он нам еще для Сарса понадобится. Надо же как-то вывести эту гниду на чистую воду.
— Кстати! — воскликнула я. — Ты знаешь, кто нам в баре окно разбил?
— Ну, удиви меня.
— Охранник Сарса.
— Его кто-то видел?
— Да. Кот. Он почти уверен, что это один из тех амбалов, которые с певцом приходили.